I.
Был одиннадцатый час ночи: теплой, даже душной июньской ночи. Маленький уездный городок Ивановcк укладывался или собирался укладываться спать.
Портной Губин, пожилой уже человек, сидевший c соседом на лавочке у его ворот, протяжно зевнул и, перекрестив рот, сказал:
-- Пожалуй, что и в самом деле пора спать.
-- Всего лучше: правду говорят: больше спишь, меньше грешишь, -- согласился его собеседник, старик, уже с полчаса расписывавший самыми греховными красками некоторых обидевших его ближних.
Губин прошел в свой старый, дедовский, но вполне исправный домишко. Ни в одной из его трех комнат не было видно огня, ни в одном углу не слышалось человеческого голоса или хоть присутствия. Жену свою Губин похоронил лет десять назад: старуха тетка, заправлявшая его хозяйством, уже с час назад улеглась на покой в своем теплом углу около кухонной печки.
Кроме этой тетки, у Губина была еще семнадцатилетняя дочь, Анюта, но она не любила сидеть дома, и то проводила время у своих здешних подруг и знакомых, то уезжала в губернский город Норск, к приятельницам, которых завела себе в то время, когда стала учиться в норском повивальном институте. Теперь она была здесь, в городе, и всего с час назад вертелась с двумя своими приятельницами около ворот, но потом опять куда-то пропала. Куда пропала?.. Уставшему за день Губину было неприятно, что из-за нее нельзя запереть ворота и спокойно укладываться спать. Да мало ли что было ему неприятно! Дочь уж давно ушла из-под его власти и привыкла делать все по-своему. Сказать ей в сотый раз, что нужно же ему, старику, отдохнуть после работы с пяти часов утра, она ответит: "Отдыхайте! Кто вам мешает? Ворота и я сумею запереть, когда ворочусь!.." Построже прикрикнуть на нее, -- она только вильнет пренебрежительно хвостом и уедет на неделю-другую из города к своим приятельницам...
II.
Однако Анюта была дома.
Года три назад, Губин, когда переделывал погреб, устроил над ним маленький чердачок, для склада разных вещей, до поры до времени ненужных в хозяйстве. В нем он держал новые метлы, веники, соломенные ковры для парника, кое-какую развалившуюся или лишнюю мебель. От погреба, находившегося под ним, на чердачке было довольно прохладно, а если растворить настежь дверку, то в нем оказывалось и довольно светло. Анюта, для которой летом было "чистое мученье" сидеть дома, в крошечных комнатах, до духоты нагретых не только солнцем, но еще кухонной печкой, -- нередко спасалась на этом чердачке от жары и мух. Из соломенных ковров она устроила себе нечто вроде дивана, большой пустой ящик служил ей столом: в углу висело даже кое-какое ее старое платье, и от него слегка пахло духами.