-- Тоскуетъ, поправила старуха.
Она опустила внизъ руки, скрестила ихъ пальцы и въ раздумьѣ поникла головой.
-- И пить онъ сталъ, произнесла она вполголоса, какъ бы разсуждая сама съ собой.
-- А прежде развѣ онъ не пилъ?
-- Что? Прежде-то?.. Нѣтъ, прежде не бывало... Ѣсть совсѣмъ пересталъ, продолжала она соображать едва шевеля губами.-- Въ глаза ему взглянешь иной разъ,-- на душѣ нехорошо сдѣлается.
-- А давно ли онъ пить началъ?
Старуха перемѣнила положеніе, точно ей мѣшали думать.
-- Недавно... Знакомый одинъ пріѣзжалъ къ нему. Въ первый разъ онъ съ нимъ выпилъ...
Она постояла еще немного, поглаживая рукой спинку стула, потомъ коротко, тихо простилась, и прожней стариковской походкой вышла изъ комнаты.
Затворивъ за нею дверь, Упадышева уже не бралась за работу и то тихо ходила взадъ и впередъ по комнатѣ, то садилась на окно и подолгу смотрѣла въ садъ, прислушиваясь иногда къ изрѣдка раздававшемуся на улицѣ стуку проѣзжавшихъ мимо дома экипажей. Тревожно было у нея на сердцѣ. Точно будто старуха наполнила всю ея комнату какимъ-то тяжелымъ, непригоднымъ для дыханія воздухомъ и населила этотъ воздухъ сотнями непріятныхъ образовъ и картинъ. На огонь ли смотрѣла Упадышева, и ей видѣлось позади лампы блѣдное, искривленное лицо Починкова, горько смѣющагося надъ своей собственной глупо, безрадостно прожитой жизнью,-- въ садъ ли она переносила свои глаза,-- и тамъ, во мракѣ, казалось двигалась тихо, то изчезая за деревьями, то опять показываясь, его высокая, задумчивая, немного сгорбленная фигура, и ребенокъ смотрѣлъ черезъ его плечо. То представлялся онъ ей молчаливо сидящимъ вдали отъ нея и подолгу, какъ бы въ забытьи, неспускающимъ съ нея своихъ строгихъ и печальныхъ глазъ; то представляла она себѣ его мысли, чувства, выраженіе лица, когда онъ уходитъ отъ нея, чтобы въ винѣ и "шумѣ", какъ выразился онъ, забыть ея образъ.