Тамъ, на своей постели, смирно, не шевелясь лежалъ Сережа, придерживая ручонками свое одѣяло у самаго подбородка Должно быть ему сдѣлалось холодно,-- онъ закутался, и потомъ, засмотрѣвшись на что нибудь или задумавшись, такъ и остался въ этомъ положеніи. Лицо у него очень измѣнилось, носикъ заострился, глаза казались слабыми, печальными, смотрѣлъ онъ такъ, какъ будто бы потерпѣлъ жестокое разочарованіе въ людяхъ и вслѣдствіе этого у него на сердцѣ сдѣлалось очень тяжело и горько. На Починкова онъ посмотрѣлъ недовѣрчиво и съ упрекомъ. Починковъ пристально взглянулъ на него, но почему-то не находилъ въ себѣ ни словъ для ребенка, ни желанія говорить и молча началъ ходить по комнатѣ. Сережа слѣдилъ за нимъ своими глазами, и въ нихъ выражалось теперь даже нѣчто враждебное.
-- Ты больше не любишь меня? вдругъ спросилъ онъ.
Починковъ остановился у его постели.
-- Съ чего ты это ваялъ? спросилъ онъ.
-- Ты больше не хочешь разговаривать со мной, продолжалъ ребенокъ,-- не хочешь играть... Не нужно...
Починковъ нагнулся къ нему.
-- Не нужно мнѣ тебя, не нужно, сказалъ Сережа и порывисто отвернулся отъ него къ стѣнкѣ.
Тонкія губы его немного полураскрылись и какъ будто посинѣли, дышалъ онъ отрывисто, тяжело, Починковъ почувствовалъ, что если дотронется до ребенка, скажетъ ему хоть одно слово, то окончательно выведетъ его изъ себя -- и отошелъ, сѣлъ на окно.
Ребенокъ былъ отчасти правъ. Дѣйствительно, въ послѣднее время, Починковъ мало и неохотно говорилъ съ нимъ, рѣдко старался развлечь его, скучающаго, прикованнаго къ постели и по-немногу угасавшаго; не до того было Починкову,-- у него были свои заботы и страданія. Со времени того вечера, когда онъ жаловался Упадышевой, что она забываетъ его, не ласкова къ нему,-- отношенія ихъ нисколько не сдѣлались лучше. И прежде рѣдко былъ слышенъ смѣхъ Упадышевой, а теперь его совсѣмъ не было слышно,-- теперь если и случалось ей чему нибудь улыбнуться, то эта улыбка выходила слабая, мгновенная, точно будто боль какая нибудь всегда сопровождала ея смѣхъ и быстро прерывала его. Она похудѣла, глаза ея вѣчно были опущены въ землю, прятались отъ чужого взгляда,-- она почти ни съ кѣмъ ни о чемъ но говорила, и постоянно глубокая морщинка лежала между ея тонкими, темными бровями.
Починковъ часто по-долгу сидѣлъ, наблюдая ее, дожидаясь отъ нея ласки, теплаго слова, ласковаго взгляда и наконецъ уходилъ ничего не дождавшись, съ изъязвленнымъ сердцемъ, съ отчаяніемъ въ немъ. Онъ не могъ не додуматься до того, что она, можетъ быть, вовсе не любитъ его и отдалась ему изъ одного сожалѣнія. Но если такъ, если ей стало жаль его, то зачѣмъ же, отчего же она теперь не пожалѣетъ его, зачѣмъ она теперь мучитъ его своей холодностью? Нѣтъ, это все не то. Но что же это такое? можетъ быть, болѣзнь ребенка такъ измѣнила ее? Но нѣтъ, Починковъ тысячу разъ видѣлъ, что такое горе еще больше привязываетъ человѣка къ тѣмъ, кого онъ любитъ,-- часто отнимаетъ у него веселость, здоровье, но никогда не отнимаетъ у него любви, всегда еще тѣснѣе связываетъ его съ тѣми, кто ему былъ дорогъ до этого времени. Все не то... Но чѣмъ же наконецъ кончится все это?