Она взяла его къ себѣ на руки, ходила съ нимъ по комнатѣ, качала его, какъ грудного ребенка. Самыя нѣжныя, любящія слова, какія только могутъ быть въ лексиконѣ матерей, говорила она ему,-- самыми нѣжными поцѣлуями, какими только можно цѣловать дорогого человѣка, уносимаго смертью, цѣловала она его потухающіе глаза,-- а слезы какъ градъ вырывались изъ ея глазъ. Ребенокъ вытиралъ своими ручейками ея слезы, утѣшалъ ее, и въ его голосѣ слышалась какая-то небывалая до сихъ поръ нѣжность.
А между тѣмъ шла ночь, можетъ быть, послѣдняя для Сережи ночь, подумала Упадышева. Ребенокъ заснулъ, а мать все сидѣла невдалекѣ отъ нею въ креслѣ. Не разъ колоколъ на далекой башнѣ принимался за свою протяжную, печально раздающуюся въ ночной тишинѣ пѣсню,-- билъ и полночь, билъ и часъ, и два часа, а Упадышева все сидѣла, все не могла сомкнуть глазъ, точно съ минуты на минуту ожидала она появленія какого-то страшнаго гостя, одна мысль о которомъ прогоняла ея усталость и сонъ. Черныя деревья смотрѣли на нее въ окна, свѣтлыя звѣзды сіяли между ихъ вѣтвей; черныя мысли приходили къ ней и обступали ее цѣлымъ лѣсомъ, и не сіяло за ними ни одной свѣтлой черты.
Черныя, странныя мысли приходили къ ней. Идетъ ли эта ожидаемая страшная гостья, нѣтъ ли? Далеко ли еще она, или уже въ дверь входитъ, въ эту темную пріотворенную дверь, на которую падаетъ черная тѣнь? И зачѣмъ ей непремѣнно придти нужно? Счастье ли она хочетъ этимъ дать кому нибудь, отмстить ли кому нибудь за что нибудь или думаетъ найти здѣсь свое, ей принадлежащее? И по какому праву принадлежитъ ей этотъ ребенокъ? Можетъ быть, ей принадлежатъ всѣ дѣти, родившіеся и проведшіе первые годы своей жизни въ той сырой и мрачной комнатѣ, въ которой онъ появился на свѣтъ? Можетъ быть, ей принадлежатъ всѣ дѣти, которые, съ первого же дня своего рожденія, просыпаясь среди глухой ночи, постоянно видятъ свѣтъ огня на рабочемъ столѣ и слышатъ кашель отца, работающаго за этимъ столомъ? Если такъ, то смерть неминуемо, неминуемо придетъ и возьметъ его, онъ ей принадлежитъ, потому что сыра и мрачна была та комната, въ которой онъ родился и постоянно слышалъ по ночамъ болѣзненный кашель отца, постоянно видѣлъ въ глубокія ночи свѣтъ на его столѣ. Если таковы ея права, то она непремѣнно придетъ. И неужели ничто не можетъ остановить ее? Ребенокъ давно уже вынесенъ изъ мрака и сырости, и жилъ среди зелени, среди тепла и свѣта... Неужели эта перемѣна совершилась ужо слишкомъ поздно? Говорятъ, что поздно... Говорятъ, что или въ эту ночь или завтра онъ покинетъ свою мать. Вотъ понемногу выступаетъ изъ темнаго далека и это послѣднее завтра,-- блеснуло вдали свѣтлой полосой, гаситъ звѣзды и тихо -- тихо идетъ все впередъ и впередъ, все выше и выше по темному небу.
Да, такъ скоро ребенокъ покинетъ ее и она одна останется жить... Жить... Зачѣмъ, къ чему жить? Есть ли что нибудь дорогое для нея въ этой жизни? Есть ли около нея кто нибудь, ради котораго ей свѣтла была бы жизнь? Нѣтъ никого! Есть ли хоть впереди у нея что нибудь такое, ради чего стоило бы жить? Есть ли у нея дѣло какое нибудь милое и неоконченное, есть ли у нея цѣль какая нибудь, давно желанная и все еще не достигнутая? Нѣтъ, ничего нѣтъ,-- ни цѣли, ни дѣла, ни надеждъ даже... Холодна ея жизнь... Долго ли еще продлится эта холодная жизнь или она коротка будетъ, и чѣмъ наполнится она, эта жизнь? Также ли, какъ теперь смерть смотритъ въ пріотворенную дверь на ея сына, будутъ входить въ дверь его матери нищета и болѣзни, голодъ и мысли отчаянія? Другое что нибудь ждетъ ее? Кому въ самомъ дѣлѣ принадлежитъ жизнь ея? Если дѣти, родившіяся среди сырости и мрака, среди бѣдности и лишеній, принадлежатъ смерти, то значитъ прошедшее можетъ предсказывать будущее... Что же въ ея прошедшемъ, прожитомъ ею до этой минуты? Все таже тамъ бѣдность, не крайняя ужасающая бѣдность, которая какъ огонь сожигаетъ человѣка, а маленькая бѣдность рабочихъ людей, которая,-- какъ червь по цѣлымъ годамъ точитъ дерево,-- медленно, песлышно подтачиваетъ тѣло и мысли человѣка. Все тамъ одни стѣсненія, обиды мелкія, которыя ожесточаютъ сердце и вызываютъ на мщеніе людямъ и приносятъ черныя мысли. Все-то растутъ эти черныя мысли, все темнѣетъ ея умъ, притупляются чувства, все чаще и чаще случаются съ нею ошибки и все крупнѣе онѣ дѣлаются. И вотъ теперь -- отдалась она человѣку, котораго не любила. Какъ могла она хоть на минуту убѣдить себя, что любитъ его? Какъ могла она обмануть себя? И даже обманула ли она себя? Повѣрила ли она себѣ хоть на минуту, что любитъ его? Не отдалась ли она ему изъ жалости? Не отдалась ли изъ благодарности за то, что онъ дѣлалъ для ея ребенка? Поистинѣ темнѣетъ ея умъ. Теперь изъ благодарности за сына, затѣмъ изъ отмщенія людямъ, дальше изъ отчаянія можно будетъ отдаться, и всегда возможно будетъ обмануть себя. Поистинѣ темнѣетъ ея умъ. И неужели же онъ все больше и больше будетъ темнѣть, неужели все чернѣе и чернѣе будутъ ея мысли, все черствѣе и черствѣе си сердце, и все чаще и крупнѣе сдѣлаются ея ошибки? Не можетъ быть, но должно быть. Прошедшее невсегда предсказываетъ будущее.
Можетъ быть, и на счетъ ея ребенка ошибаются,-- не умретъ онъ. Что знаютъ эти люди, которые предсказываютъ ему смерть! Знаютъ ли они сегодня, что сдѣлаютъ завтра? Можно и не вѣрить имъ... Пройдетъ, можетъ быть, и завтрашній день, пройдетъ и слѣдующій, а смерти все не будетъ, и на мѣсто ея придетъ неожиданное счастье. Выздоровѣетъ ея милый мальчикъ, поправится, похорошѣетъ, веселѣе сдѣлается, и тогда... тогда онъ освободитъ ее изъ этого дома, ей можно будетъ уѣхать съ нимъ отсюда. Да, уѣхать... А что же тамъ, куда они уѣдутъ? Опять бѣдность, мракъ, сырость, опять обиды, опять болѣзни? Или не ѣхать? Покориться? Нѣтъ, нужно ѣхать,-- потому что не можетъ она жить здѣсь. Правда, Починковъ добрый человѣкъ, но все таки она не можетъ, не можетъ оставаться у него. Нужно ѣхать. Можетъ быть, тамъ, вдалекѣ отсюда, ихъ ожидаетъ наконецъ такъ давно непосѣщавшее ихъ счастье? Очень можетъ быть... Уѣдемъ...
Все блѣднѣе и блѣднѣе становилось небо,-- холодкомъ повѣяло въ воздухѣ, дрожь начала пробѣгать по усталому тѣлу Упадышевой. Голова ея отяжелѣла и все плотнѣе пролегала она къ спинкѣ кресла. Какъ-то смутно, но вмѣстѣ съ тѣмъ спокойно сдѣлалось у нея на сердцѣ,-- она какъ будто утопала.
Рано утромъ тихонько вошла старуха кухарка; немного погодя пришелъ Починковъ. Упадышева сидѣла на постели ребенка, блѣдная, усталая, съ какимъ-то недоумѣніемъ въ глазахъ, точно она все еще не совсѣмъ вѣрила тому, что случилось.
-- Кажется, что все кончено, сказала она съ такимъ видомъ, какъ будто ожидала, что никто съ ней не согласится.
Но всѣ молчали.
-- Ну, вотъ и совсѣмъ одна, сказала она тогда, перешла съ постели на диванъ и прилегла лицомъ къ подушкѣ.