На другой день Починковъ съ утра ушелъ изъ дому и воротился уже къ вечеру. Упадышева ходила въ это время "гулять", какъ она сказала старухѣ -- кухаркѣ, то есть на кладбище вѣроятно, подумалъ Починковъ. Онъ пошелъ въ садъ, побродилъ по травѣ и извилистымъ дорожкамъ, по которымъ онъ еще такъ недавно носилъ Сережу, не безъ грусти припомнилъ многіе изъ своихъ разговоровъ съ нимъ и потомъ присѣлъ на скамью. Здѣсь онъ задумался о своей собственной судьбѣ. Думалъ онъ между прочимъ, что старъ становится,-- что не слишкомъ ли неумѣстно его желаніе, чтобы Упадышева любила его тою горячею любовью, при которой легко переносятся и неудачи, и потери, и всякое горе? Не на такую любовь можетъ онъ надѣяться. Такая любовь существуетъ только для молодости и умираетъ вмѣстѣ съ нею. Похоронена его молодость,-- похоронена съ нею и надежда на горячую, всезабывающую, всепрощающую любовь. Другая любовь оставалась еще для него,-- любовь спокойная, ровная, мало чѣмъ отличающаяся отъ дружбы. Горькая улыбка пробѣжала по его губамъ,-- должно быть мало способенъ онъ былъ удовлетвориться такой любовью.
Онъ всталъ и пошелъ домой. При поворотѣ въ другую аллею ему встрѣтилась Упадышева.
-- Гулять ходила? спросилъ онъ.
-- Да, на кладбище, отвѣчала Упадышева.
-- Проститься ходила, прибавила, она помолчавъ, и печально, серьезно взглянула въ его глаза.
Онъ слегка поблѣднѣлъ, предчувствуя что-то нехорошее, отступилъ назадъ и прислонился къ дереву.
-- Проститься, повторилъ онъ, немного задрожавшимъ голосомъ.
-- Вотъ что, Валерьянъ Петровичъ, заговорила она съ волненіемъ и не смотря на нею.-- Что тамъ было между нами... то ошибка была... я сама себя обманула.
Починковъ заложилъ руки за спину и поднялъ на нее блестящіе, холодные черные глаза. Онъ долго смотрѣлъ въ ея лицо, пронизывая ее насквозь своимъ взглядомъ.
-- Уѣзжаешь? спросилъ онъ ровно, твердо.