-- За что?
-- За то, что онъ оставилъ, бросилъ тебя въ самое трудное для тебя время. А вѣдь онъ зналъ, что онъ одинъ у тебя близкій, что у тебя никого больше нѣтъ... Этого я не простила бы ему никогда...
-- Во-первыхъ, онъ не зналъ, что со мной дѣлалось,-- раздражительно возразилъ Упадышевъ; во-вторыхъ онъ навѣрное не одинъ разъ терзался при мысли, что я, можетъ быть; бѣдствую. Но онъ считалъ противнымъ своему долгу -- помогать мнѣ и потому не помогалъ, хотя сердце его навѣрное не разъ обливалось кровью... За эту твердость можно только уважать его...
-- За что же уважать? И что же это за долгъ, который запрещаетъ намъ помогать человѣку? Я не знаю этого.
-- Ты не знаешь? А если бы вотъ онъ, сынъ мой,-- все больше и больше раздражаясь отвѣчалъ Упадышевъ, указывая на ребенка,-- если бы онъ когда нибудь отрекся отъ всего,-- что я считаю непремѣнною принадлежностью, обязанностью всякаго порядочнаго человѣка,-- я отступился бы отъ него,-- пускай онъ умираетъ. Если бы онъ сдѣлался единомышленникомъ людей, которыхъ я считаю гадкими, вредными,-- я отвернулся бы отъ него,-- пускай онъ умираетъ..
Ребенокъ со страхомъ смотрѣлъ на него. Жена съ ужасомъ замѣтила зловѣщіи пунцовыя пятна, ярко загорѣвшіяся на тонкихъ щекахъ мужа.
-- Да, да,-- заговорила она торопливо. Ты правъ; какъ всегда, ты правъ, мой другъ. Я ошиблась.
Упадышевъ угрюмо наклонился надъ своимъ стаканомъ.
-- Да ты, можетъ быть, такъ только? Притворяешься, что не права?-- угрюмо спросилъ онъ. Ради этой проклятой моей болѣзни притворяешься?
Она глотала слезы.