-- Я умираю,-- коротко, тихо отвѣчалъ Упадышевъ и съ улыбкой взглянулъ на гостя.
Шестаковъ широко раскрылъ за него свои черные глаза и точно застылъ въ этомъ положеніи.
-- Какъ? Нѣтъ... Что вы говорите? заговорилъ онъ ст недоумѣніемъ.
-- Я вамъ говорю,-- подтвердилъ Упадышевъ съ своею болѣзненно-спокойною улыбкою. У меня вотъ тутъ что-то такое,-- чахотка что ли... Когда я былъ болѣнъ въ послѣдній разъ,-- это въ Петербургѣ,-- то докторъ сказалъ мнѣ, что если я простужусь и заболѣю еще разъ,-- въ третій разъ,-- то пускай я не льщу себя никакими тамъ надеждами. Онъ мнѣ совѣтовалъ непремѣнно уѣхать въ болѣе теплый климатъ,-- а я вотъ былъ вынужденъ сюда прибыть,-- объяснялъ Упадышевъ, понижая свой голосъ до послѣдней степени и безпокойно поглядывая на дверь въ сосѣднюю комнату.
Пасмурныя морщины опять начали набѣгать на лобъ Шестакова. Въ тихомъ голосѣ друга его юности было для него что-то убійственное. Въ немъ поднималось все выше и выше почти тоніе чувство,-- какое должно охватить пребѣжчика изъ побѣжденной арміи, проходящаго мимо обезображенныхъ труповъ своихъ друзей и товарищей, съ которыми онъ еще недавно стоялъ въ одномъ ряду.
-- Но вѣдь здѣсь, при вашемъ занятіи, вы почти неизбѣжно опять простудитесь,-- проговорилъ онъ.
-- Кажется, что я уже простудился,-- отвѣчалъ Упадышевъ. Сильнѣе и сильнѣе набѣгали морщины на лобъ Шестакова.
Онъ молча разглаживалъ ихъ и смотрѣлъ куда-то на полъ.
-- А вы царствуете?-- вдругъ возвысилъ голосъ Упадышевъ. Гость вздрогнулъ.
-- Что такое? Какъ царствую? торопливо спросилъ онъ.