-- Нѣтъ. Мы поссорились...
-- Скверно вамъ было тамъ? Жить-то скверно?
-- Да. Вѣдь въ то время я и здоровье испортилъ... Да, да... Иначе и не могло быть. Матери самой было тяжело, а другимъ родственникамъ дѣла до меня не было; да и тоже бѣдный народъ, голь. Одинъ я былъ, и одному себѣ предоставленъ. Ну вы знаете вѣдь, какія такія силы у студента, неимѣющаго ничего кромѣ горячей, мечтательной головы своей. Сами знаете, какая такая жизнь его. А я гордъ былъ, самолюбивъ. Памятью тамъ я обладалъ замѣчательной, способностямъ моимъ удивлялись, въ спорахъ я чуть ли не всегда и не всѣхъ своихъ товарищей побивалъ, потому что не по лѣтамъ былъ развитъ. Какъ же мнѣ было не быть гордымъ и самолюбивымъ? Какъ было не считать себя выше большинства?.. А тутъ,-- идешь по улицѣ,-- по Невскому какому нибудь,-- все это тебѣ глаза колотъ контрастомъ съ твоею оборванностью и съ твоимъ пустымъ желудкомъ; все это, начиная отъ встрѣчной барыни и до прикащика въ магазинѣ, окидываетъ тебя презрительнымъ взглядомъ, все это дорогу отъ тебя требуетъ. Прочь, говоритъ, съ дороги,-- прочь!
Лице Шестакова поблѣднѣло и глаза блеснули.
-- Первый годъ я въ университетъ ходилъ. Въ лавку зайдешь купить сапоги, обругаютъ за бѣдность. Даже дворники и кучера, то есть, извощики эти, на что ужь кажется народъ тоже голодный, такъ и тѣ на тебя съ презрѣніемъ смотрятъ, прозвищемъ какимъ нибудь стараются окрестить. Это все дѣйствовало на самолюбивую, гордую голову... Что я вынесъ? Какія чувства должно было все это вселить въ меня? Да и не вселить, а врѣзать, острымъ ножемъ глубоко врѣзать, чтобы никогда я не забылъ этого, во всю жизнь не забылъ...
-- Но все это было только вступленіе, такъ сказать заготовленіе матерьяловъ... Знаете, какъ снѣгъ накопляется, накопляется на скалу, а потомъ уже довольно удара птичьяго крыла, чтобы свергнуть ее внизъ, по крутой дорогѣ. Помню я одну морозную зиму. Лютая была зима. Нечего было ѣсть, нечѣмъ укрыться. Двадцать пять градусовъ холода чувствительны для всякаго, а для голоднаго, отощавшаго человѣка они во всѣ сорокъ станутъ... Написалъ я статейку. Снесъ ее въ одинъ сатирическій журналъ. Напечатали. Прихожу за деньгами и счастливъ я одною мыслью о полученіи ихъ. Выходитъ редакторъ, толстенькій такой, румяный, съ ароматической сигарой въ зубахъ. "Нѣтъ, говоритъ, денегъ." А вокругъ него шелкъ и позолота. Оттоманы, зеркала, картоны дорогіе, паркетные полы, мебель орѣховая. Равнодушно такъ говоритъ, смѣючись. Приходите, говоритъ, чрезъ недѣлю. Скрѣпился я. Прихожу опять. Опять смѣется, опять куритъ ароматическую сигару. "Нѣтъ, говоритъ, денегъ... А вы, говоритъ, напишите еще что нибудь." Понимаете ли? Голоденъ, такъ усерднѣе будешь работать. А я въ самомъ дѣлѣ былъ голоденъ, мерзлъ, оборванъ, истомленъ... Да-съ. Должно быть я ему страшенъ показался, потому что онъ скорехонько отступилъ отъ меня, потомъ пугливо посмотрѣлъ въ мое лице, раскланялся и ушелъ. Да, страшное нѣчто было во мнѣ въ эту минуту. Но должно быть, въ это самое время переломъ во мнѣ совершился, потому что я вдругъ какъ-то успокоился и только всю дорогу шелъ стиснувши зубы. Скала свалилась и покатилась внизъ Нѣтъ, думалъ я, нѣтъ,-- постойте, погодите!.. Всякъ думалъ и, всѣ и всякъ, отъ дворника, что ходитъ согнувшись въ дугу подъ цѣлой полѣницей дровъ -- до редактора этого, что развалившись на своемъ оттоманѣ, толкуетъ съ сигарой въ зубахъ о людской испорченности, всякъ думаетъ только о себѣ, объ одномъ себѣ... Ни о комъ больше... Умирай ты съ голода, никто изъ нихъ не откажется ни отъ одного пятака изъ своихъ барышей, ни отъ одной сигары не откажется, чтобы спасти тебя. Почему не откажется? Потому, что когда ты голоденъ,-- ты рабъ, ты будешь на нихъ работать, барыши ихъ удвоивать!.. Будешь ли ты теперь церемониться съ кѣмъ нибудь? спросилъ я самаго себя. Нѣтъ, рѣшительно отвѣчалъ я,-- не буду. И не сталъ церемониться. Я тогда хотѣлъ жить. Во время голоданья и нищеты жажда жить возрастала въ десять разъ. Къ этому прибавилось еще желаніе отомстить.
Лицо его сдѣлалосъ еще блѣднѣе, голосъ звучалъ рѣзко, безпощадно, взглядъ, устремленный на Упадышева, былъ блестящъ и холоденъ...
-- Сердце, вы знаете, было у меня доброе. Во время этихъ бѣдствій начало оно... не то чтобы каменѣть, нѣтъ, это не вѣрно будетъ... А, знаете ли, какъ будто бы оно сначала обросло одной чугунной скорлупой, потомъ другой, третьей... Такъ что прежнее сердце, юношеское-то, я чувствую -- живо еще; но добраться-то до него трудво, очень-очень трудно.
Онъ засмѣялся и сѣлъ къ столу. Помолчалъ.
-- Какъ вы находите эту исторію, спросилъ онъ потомъ.