-- Нѣтъ, благодарю васъ, сказала она довольно твердо.-- Я хотѣла просить васъ только о работѣ... Я хочу работать..
-- Это хорошо, матушка, хорошо. Всякій человѣкъ долженъ работать. Это хорошо... Только ты тово... напрасно...
Она поклонилась.
-- Прощай, матушка, прощай. Будь здорова.
Она опять прошла лѣстницу, сѣни, дворъ и раза два споткнулась. Смущена ли она была, стыдно ли ей было, сердце ли ея замирало тамъ, на верху, въ залѣ, устланной коврами, и за то теперь забилось съ удвоенной быстротой,-- только на улицѣ ея блѣдное лицо вдругъ вспыхнуло яркимъ румянцемъ и долго горѣло.
Ей не хотѣлось идти домой. Ей хотѣлось бы сегодня же, теперь же побывать у всѣхъ, на кого она надѣялась, узнать -- чего она должна ждать въ своемъ будущемъ, хоть бы даже у всѣхъ видѣть точно такой же пріемъ, какой она вынесла сейчасъ, но только бы кончить, кончить со всѣми этими просьбами и обращеніями. Она пошла бы и къ Кононовымъ, но почему-то ей вдругъ тяжело и противно стало таскать по всѣмъ этимъ милостивымъ людямъ своего ребенка. Потому она повернула домой.
Дорогой ей думалось, что, можетъ быть, она потому и не добилась ничего отъ Власова, что была у него слишкомъ молчалива и холодна, слишкомъ мало думала о томъ, чтобы выставить въ надлежащемъ свѣтѣ себя и свое положеніе, возбудить къ себѣ сочувствіе со стороны этого человѣка и она рѣшила, что у Кононовыхъ она будетъ говорить со всѣмъ жаромъ, какой только найдется у нея, не оставитъ невымолвленнымъ ни одного слова, которое можетъ подѣйствовать на человѣческое чувство. Она сегодня же пойдетъ къ нимъ. Пускай сегодня она выскажетъ свои просьбы передъ всѣми, передъ кѣмъ только можетъ ихъ высказать и пусть завтра ей уже не придется играть тяжелую роль бѣдной, несчастной, угнетенной судьбою просительницы. Слишкомъ тяжела эта роль.
Немного не доходя до своего дома, она встрѣтила Карпова.
-- Это вы?... Откуда это?... спросилъ онъ въ изумленіи, и уже послѣ, сказавъ это, опомнился и протянулъ ей руку.
Она стояла передъ нимъ стройная, съ пылающимъ лицомъ, но печальная и съ какимъ-то страннымъ свѣтомъ въ своихъ томныхъ глазахъ. Весеннее солнце свѣтило прямо на Карпова. Онъ былъ въ старенькомъ драповомъ пальто, пообтершемся снизу, позасаленномъ, лишенномъ кое-гдѣ пуговицъ. Фуражка у него была измятая, сапоги заплатанные и мѣстами вторично поразлѣзшіеся. Лицо его было сонно, глаза тусклы,-- и въ то самое мгновеніе, когда онъ опомнился и протянулъ Упадышевой руку,-- онъ вспомнилъ обо всемъ этомъ, точно въ зеркалѣ увидалъ себя, и совѣстно ему стало на солнце, которое такъ ярко и весело, какъ будто смѣясь надъ нимъ, освѣщало его жалкую фигуру. Не такимъ хотѣлъ бы онъ являться передъ этой женщиной.