-- Нѣтъ, матушка, это нужно серьезно подумать. Такъ нельзя говорить, отвѣчалъ онъ.-- Не мѣшало бы намъ съ тобой и о томъ подумать, матушка, что вѣдь мы старимся, о-о-охъ, какъ старимся.
И съ этими словами онъ остановился передъ нею, подогнулъ колѣнки, склонилъ голову на бокъ и по старчески выдвинулъ впередъ нижнюю челюсть.
-- О-о-охъ какъ старимся, продолжалъ онъ.-- Еще десяточка полтора годковъ пронесетъ Господь какъ нибудь; а потомъ-то что съ нами будетъ? Хуже вѣдь младенцевъ малыхъ сдѣлаемся; у тѣхъ хоть бы нянька есть, хоть бы кто другой, третій есть, кто и присмотритъ за ними и убережетъ ихъ, а у насъ кто будетъ, насъ-то кто убережетъ?
-- Я, слава тебѣ Господи, завсегда сама, себя уберегу. Никакихъ заступниковъ мнѣ не надо, рѣшительно и сухо отвѣчала Кононова.
-- Ты мнѣ этого не говори, матушка, тѣмъ же зловѣщимъ тономъ продолжала Кононовъ.-- Теперь покудова мы еще ничего,-- не боимся, А какъ полтора десятка, два десятка годковъ пройдетъ, такъ мы вѣдь слабѣе будемъ чѣмъ младенцы, на колѣночкахъ ползающіе но полу... слабѣе будемъ. Кто тогда за торговлей присмотритъ, кто за домомъ присмотритъ? А что мы сдѣлаемъ, ежели разбойники, позарясь на наши достатки, залѣзутъ къ намъ съ ножищами вотъ такими? Улица-то вѣдь глухая. Времена-то вѣдь знаешь какія... Что ежели да залѣзутъ -- продолжалъ онъ, понижая свой голосъ до едва слышнаго шепота и кивая но направленію къ кухнѣ,-- ежели да вотъ этотъ самый Тришка, котораго мы ужъ пятый годъ поимъ, кормимъ и одѣваемъ, пятый годъ на мѣстѣ содержимъ,-- захочетъ насъ убить?.. Ты какъ разсуждаешь?
-- Да ты что думаешь? вскричала наконецъ его супруга въ видимомъ негодованіи.-- Ты сына родного думаешь воспитать. Покорнаго? Почтительнаго? Богобоязненнаго? Разбойника ты выкормишь! злодѣя! каторжника, который прежде всего ножъ то возьметъ въ руки.
Ея лице побагровѣло, а голова въ бѣломъ чепчикѣ тряслась надъ шерстянымъ чулкомъ, судорожно подергиваемымъ изъ стороны въ сторону.
Кононовъ схватился за бока и залился веселымъ, добродушнымъ смѣхомъ, причемъ его глаза почти совершенно закрылись, и только узенькія маслянистыя щелочки по временамъ поблескивали на подругу его жизни.
-- А шутникъ вѣдь я? Шутникъ? А? Актеръ вѣдь? проговорилъ онъ наконецъ.-- Мнѣ бы на театрѣ надо было показаться... А?
-- Нечего притворяться-то, нечего, заворчала жена.-- Спохватился, что сморозилъ, Богъ знаетъ что, такъ и говоритъ теперь, что пошутилъ. Нечего вывертываться-то...