Кононовъ сѣлъ и опять принялся за свой чай, изрѣдка все еще прорываясь и прыская.
-- Объясни ты мнѣ на милость, Аксинья Андреевна, заговорилъ онъ наконецъ серьозно.-- Не знаю я, отчего это такъ вотъ и думается все, что кого ни возьми, все выйдетъ плутъ человѣкъ, да разбойникъ-человѣкъ? Отчего не подумается никакъ, что найдется и благодарный, и почтительный человѣкъ? По какой причинѣ не вѣришь этому?
-- Э, Семенъ Федорычъ, отвѣчала она. смягченная этимъ почтительнымъ обращеніемъ къ ея мудрости.-- Гдѣ мы съ тобой видали благодарныхъ людей? Да, гдѣ они? Не такія видно времена тепер ь. Днемъ съ огнемъ не отыщешь честнаго человѣка. Кто жь и вѣрить-то станетъ въ добро?
-- Будто ужь и никого нѣтъ?
-- Ну, а кто по твоему? Ну-ко...
Кононовъ подумалъ.
-- А вотъ хоть Брусковъ, Петръ Степанычъ, замѣтилъ онъ нерѣшительно.-- Говорятъ и благодѣтельный человѣкъ, собаки не обидитъ, и умный, и честности неподкупной.
-- Брусковъ, Петръ Степанычъ... А зачѣмъ онъ любовницу держитъ? Или это ужь хорошимъ дѣломъ считается? И то можетъ статься, что хорошимъ... Я вѣдь не знаю.
-- Гм... А Подберезкинъ? Такой же вѣдь онъ по характеру-то. Ну а на счетъ того -- не слышно...
-- Былъ бы онъ достоинъ уваженія, былъ бы... кабы вотъ поменьше важничалъ и носъ задиралъ. Я его на дняхъ встрѣтила изъ церкви выходя; такъ вѣдь и не кланяется.