-- Не замѣтилъ стало быть. Ну, а я? спросилъ наконецъ Кононовъ.
-- Ты... Про тебя ужь что говорить... Ты какой-то изъ ряду вонъ вышелъ. Часто я вотъ думаю про тебя,-- любовно заговорила Аксинья Андреевна,-- и все не могу придумать откуда ты такой вышелъ, что и похулить тебя не за что.
Кононовъ сладко улыбался.
-- Да, Аксинья Андреевна, никого подходящаго и я не найду никакъ, сказалъ онъ.-- Одинъ вотъ только... Да и то женщина.
-- Кто жь это такая? замирающимъ голосомъ спросила подруга жизни.
-- Да ты... кому больше быть... Одна ты умная...
И два единственные во всемъ мірѣ честные и хорошіе человѣка замолчали и погрузились въ созерцаніе своихъ собственныхъ достоинствъ.
-- Да, матушка, кто что ни говори,-- а я все-таки честный человѣкъ, торжественно сказалъ наконецъ Кононовъ.-- Передъ самимъ Господомъ Богомъ могу сказать, что въ жизнь свою никого не убилъ и не ограбилъ, легкомысленнымъ мотомъ не былъ и нравственности не нарушилъ. Совѣсть моя чиста, матушка.
И по его торжественному, сіяющему лицу видно было, что онъ внутренно благодарилъ Бога, что онъ не таковъ, какъ всѣ тѣ грязные, недостойные люди, которые грабятъ и убиваютъ, проматываютъ деньги и творятъ безнравственные поступки.
-- А насчетъ этою пріемыша или воспитанника я пошутилъ, Аксинья Андреевна, продолжалъ онъ съ видомъ чистосердечнаго сознанія.-- Это правда, что прежде, лѣтъ можетъ быть пятнадцать назадъ,-- было у меня такое намѣреніе. Тогда думалъ я, что и намъ-то было бы веселѣе взять себѣ кого нибудь, да и ему-то сдѣлали бы доброе дѣло, навѣки обезпечили бы его. Потомъ увидѣлъ я, что пустяки все это, туманъ какой-то находилъ. Это ты правду говоришь, что воспитаешь себѣ разбойника, змѣю за пазухой. Это справедливо. Да къ тому же и безпокойство совсѣмъ лишнее. И одѣть-то его нужно, и накормить, и выучить, и позаботиться-то о его будущности; все вѣдь одно къ одному. Нѣтъ, ужь безпокоился,-- теперь отдохнуть пора.