Упадышевъ закашлялся, долго, мучительно.
-- Кашляете? спросилъ Починковъ.
-- Да, грудь слаба немного...
-- Давно ли это?...
-- Да, давно ужь...
-- Вотъ третій годъ,-- сказала его жена, и въ ея непріятномъ голосѣ послышалась не то насмѣшка, не то горечь.
Починковъ вздрогнулъ и искоса взглянулъ на нее. Она перелистывала какую-то книгу, низко наклонясь надъ нею. Починковъ видѣлъ только бѣлый прекрасный лобъ ея и тонкую черную линію бровей, но все-таки почему-то онъ увѣренъ былъ, что въ ея глазахъ свѣтилось злобное чувство, а на губахъ была таже самая усмѣшка, которую онъ уже видѣлъ. Онъ чувствовалъ, что она считаетъ его виновникомъ болѣзни своего мужа.
-- Какое это странное чувство, когда послѣ многихъ лѣтъ разсматриваешь комнату, въ которой провелъ свое дѣтство,-- заговорилъ Упадышевъ, осматриваясь кругомъ. И все здѣсь то же, все такъ же, какъ и было. Вотъ здѣсь у окна, на этомъ концѣ стола я училъ свои уроки, писалъ... Тутъ же я и засыпалъ часто, положивъ голову на книги.
Онъ вздохнулъ и помолчалъ.
-- Позволите вы мнѣ посмотрѣть на другія комнаты?-- спросилъ онъ.