-- Четыре съ полтиной. Больше нельзя, сказалъ мебельщикъ, равнодушно пощупавъ диванъ.
Упадышева пристально посмотрѣла въ его желтое лицо, какъ будто все еще думая, не шутитъ ли онъ съ нею, и ничего не прочитавъ въ его свинцовыхъ глазахъ, задумчиво прошлась по комнатѣ. Она какъ-то потерялась и совсѣмъ не знала, что ей дѣлать,-- попросить ли ей этого господина уйти, продолжать ли говорить съ нимъ или безъ всякихъ разговоровъ уступить ему.
-- Картина-то вѣдь русской работы, заговорилъ въ свою очередь книгопродавецъ, снявъ картину, изображавшую маленькій уголокъ какой-то сѣренькой и бѣдной русской мѣстности съ чахлымъ лѣскомъ, пересохшей рѣчкой и стадомъ тощихъ, больныхъ коровъ, на спинѣ одной изъ которыхъ пріютилась какая-то птица и завтракала.
-- Да, русской.
-- Ежели картина заграничной работы, объяснялъ мѣщанинъ, разсматривая на свѣтъ плоскость картины,-- такъ этотъ верхъ-то ея, что твое зеркало блеститъ; хоть смотрись. А вотъ этакая, русской работы, такъ съ виду-то она какъ бы и ничего; а съ боку-то взглянуть, такъ она грязь грязью, точно ее въ грязи выпачкали. Неважная работа, рѣшилъ онъ, отступивъ отъ картины.
Упадышева молча смотрѣла на него и слушала съ грустноватой усмѣшкой. Ей какъ будто и смѣшно было; но смѣхъ этотъ былъ грустный, тяжелый, больной смѣхъ. Точно ее мучили, пытали и вмѣстѣ съ тѣмъ всѣ эти мучители были такъ комичны, что не было возможности но засмѣяться.
-- Ежели бы тутъ да сраженіе изобразить или, знаете, боговъ этихъ старыхъ женскаго пола, такъ картина бы вышла важна, продолжалъ мѣщанинъ.-- А то вѣдь и взглянуть не на что... Полюбоваться нечѣмъ.
-- А книги вы смотрѣли?
-- Видѣлъ. Другихъ нѣтъ у васъ?
-- Нѣтъ... А что?