С этой свары по-настоящему поиски золота и начались. Перфил, у которого жена-то в скиты от греха ударилась, так и объявил:
— Жив не буду, а золото найду. Тут оно где-нибудь.
За этим Перфилом другие потянулись, принялись землю ворошить. Всё-таки от той ямы, которую Ерофей раскопал, далеко не уходят. Разговоров про золото ещё больше стало. Всяк по-своему судит, как его искать да от какой причины золото в земле заводится. По темноте плетут несусветное, и от скитников-начётчиков нитка тянется про скованного в земле золотого змея. Одним словом — неразбериха. До того в этих разговорах запутались, что иные от поиску отставать стали. Другие, наоборот, ещё усерднее за рытьё взялись. Подальше от Ерофеевой ямы отходить стали. Глядишь, то один, то другой и наскочит на породу с золотой искрой. Блестит въяве, а не возьмёшь. Начальство около этих новых ям толчею на речке поставило. Стали ту породу пестами долбить, потом через огонь из неё золото добывать. Только немного получалось, но всем видно стало — золото в той породе есть и добыть его можно.
Народу всё-таки охота добраться до тех золотых комышков, которые Ерофей нашёл. Ну, никак не выходило. Потом уж это открылось через одну женщину да вовсе зряшного мужичонка, коего жена заставила яму в новом месте рыть.
Так вышло. У Михея Кончины в семье была его сестра. Глафирой звали. Девушка, сказывают, пригожая и работящая. Женихов у неё хоть отбавляй. Только Михей с этим не торопился: выбирал, видно. Сама Глафира тоже никого не приглядела. Вот тут и подвернулся Вавило Звонец. Мужичонко, прямо сказать, незавидный. Из таких, коя больше всего любят по завалинкам посидеть да побалакать. Руки-то ему только на то и надобны, чтоб языку пособлять: где развести, где помахать, где пальцем прищёлкнуть. Зато языком Вавило, как говорится, города брал. Кого хочешь заставит уши развесить.
Этот Вавило Звонец и подсыпался ко Глафире. На ту пору у него беда приключилась: жена умерла. Ребят хоть не осталось, а всё вдовцу не сладко жить, Вавило, значит, и давай напевать про свою участь горькую. Разжалобил девушку до того, что она самоходом за него замуж пошла. Скитники-начётчики побаивались, понятно, Михея, только и Звонец им не чужой. Подумали-подумали, окрутили. Михей в обиде на скитников, а сестре заказал передать: больше ко мне на глаза не кажись.
У Глафиры со Звонцом доли не вышло. Известно, сколь жена ни колотись, а если у мужа один язык в работе, так в квашне не густо. Глафира у брата в достатке жила, впроголодь-то ей живо наскучило. Она и говорит мужу:
— Ну, Вавило, живи, как тебе мило, а я тебе больше не жена, потому не работник ты, а вроде худого ботала.
Вавило давай её улещать, только она не поддаётся.
— Слыхала, — говорит, — сладких слов не мало, да дела не видала.