— Погляди-ко, погляди, дружок, на бабку Анисью. Давно жила. Косточки мои, поди, в пыль рассыпались, а нитка моя, может, и посейчас внукам-правнукам служит. Глядишь, кто и помянет добрым словом. Честно, дескать, жизнь прожила, и по старости сложа руки не сидела. Али взять хоть Васю Торокина. С пелёнок его знала, потому в родстве мы да и по суседству. Мальчонком стал в литейную бегать. Добрый мастер вышел. С дорогим глазом, с золотой рукой. Изобидели его немцы, хотели его мастерство испоганить, а что вышло? Как живая, поди-ко, сижу, с тобой разговариваю, памятку о мастере даю — о Василье Федорыче Торокине.
Так-то, милачок! Работа — она штука долговекая. Человек умрёт, а дело его останется. Вот ты и смекай, как жить-то.
ВАСИНА ГОРА
Ровным-то местом мы тут не больно богаты. Все у нас ложок да гора, гора да ложок. Не объедешь их, не обойдёшь. Гора, конечно, не в одну меру. Иную никто и в примету не возьмёт, а другую не то что свои, здешние, а дальние знают. На слуху она, на славе.
Одна такая гора у нашего завода пришлась. Сперва с вёрсту такой тянигуж, что и крепкая лошадка вся в мыле идёт, хоть и без возу. А дальше ещё взлобышек самого крутого подъёму, вроде гребешка. Приметная горочка! Раз пройдёшь либо проедешь, надолго запомнишь и другим сказывать станешь.
По самому гребешку проходила грань: кончался наш заводский выгон, начиналась казённая лесная дача. Тут, ясное дело, загородка была поставлена и проездные ворота имелись. Только эти ворота — одна видимость. По старому трактовому положению их и на минуту запереть нельзя. Железных дорог, видишь, в ту пору по здешним местам не было, и по главному тракту на Сибирь шли и ехали, можно сказать, без передышки, днем и ночью. Для скотины эта сторона была самая опасная. От загородки сразу шёл густой вековой ельник — вовсе глухое место. Какая коровёнка либо овечка проберётся, — та и с концом. Скаты горы не зря волчьими падями звались. Зимами люди мимо них с оглядкой ходили, даром что рядом тракт гудел.
Сторожить в таком месте не всякому доверишь. Надёжного человека подыскать требуется. Наши общественники долго такого искали. Ну, нашли-таки. Из служилых был. Васильем звали, а как по отчеству да по прозванью, — того не ведаю. Из здешних родом. С молодых годов на военную службу его взяли, да он скоро отвоевался: пришёл домой на деревяшке. Ядром, сказывали, по колено ногу отшибло ему.
Близких родных у него, видно, не осталось. Своей семьи не завёл. Так и жил бобылем в своей избушке, а она как раз в той же стороне стояла, где и гора. Пенсион солдатский по старому положению в копейках на год считался, на хлеб не хватало, а кормиться чем-то надо. Василий и приспособил себе, по-здешнему говоря, сидячее ремесло: чеботарил по малости, хомуты поправлял, корзинки на продажу плёл, ко кроснам разную мелочь изготовлял. Работа всё-таки копеечная, не разживёшься от неё. Василий хоть и не жаловался на своё житьё, а все видели — бьётся мужик, а еды да питья — ржаной кусок да белесый квасок, что чиквасом зовут. Тогда общественники и говорят:
— Вот что, Василий! Чем тебе дома сидеть, — переходи в избушку при проездных воротах на горе. Приплачивать будем за караул.