И наша шумная беседа затихла в этот заветный час, вслушавшись в молчание ночи.
Полуночный сон Пороса был прерван тревогою, которой плачевное эхо раздалось на рассвете по всей Греции, и долго, долго волновало сию страну, и много пролило крови.
Несколько пистолетных выстрелов раздалось на городском берегу; барабаны зашумели на корвете; тогда только заметили мы два огромные, черные тела, которые тащились по воде. Это были катера с двумястами идриотов. Молчание свое прервали они криком, достойным зверских страстей, их одушевлявших: Смерть Канарису! кричали с катеров, палите если покажется![69]
Мы поспешили в дом интенданта, чтобы там ожидать, чем это кончится.
Слышанные нами сигнальные выстрелы городской стражи и тревога на корвете разбудили весь город. Губернатор в халате был окружен гражданами, чиновниками и стражей; жители, испуганные спросонья, оделись, вооружились и спускались со своих неприступных скал. Весь город был в движении; дети плакали, а матери из-за полуотворенных ставень глядели на вооруженные фигуры, которыми дикие скалы, и час ночи, и выражение лица, и бледный свет луны, отраженный на азиатском оружии, придавали что-то ужасное. Толпа бросилась на высокий берег, чтоб видеть происходящее в порту.
Катера обступили фрегат Геллас. При свете луны, было видно движение многих теней; послышалось несколько голосов, и все затихло в порте. Корвет Идра осветил тогда свою батарею, его команда построилась у пушек, он готовился, казалось, защищаться от бунтовщиков, в случае нападения; но во всем этом проглядывала измена. Экипаж его состоял из идриотов; команда была вверена капитану[70] Сахини. Имея от правительства поручение крейсировать по Архипелагу, для сохранения спокойствия на островах-- он тайно служил орудием недовольным приматам своего острова, и располагал везде умы против графа Каподистрия.
Я с любопытством смотрел на все движения жителей поросских, зная об их бессмысленном неудовольствии на правительство. Между ними было глухое волнение; перешептывались вполголоса, и изредка только было слышно непонятное слово на их албанском наречии, коего дикие звуки совершенно выражали их страсти.
Фрегат Геллас давно уже был разрушен, президент, желая везде действовать силою убеждения, не хотел отягощать Грецию издержками, которых бы требовало содержание огромного корабля в море. На фрегате было только десять инвалидов, со стариком, братом Миаулиса, бунтовщики, под предводительством капитана Криези, с кровавыми угрозами их выгнали, и приступили к вооружению фрегата; отдав береговые канаты, шпрингами поставили[71] его в защитную позицию, зарядили пушки и начали поднимать стеньги.
Но работы были остановлены бурным ветром, который около рассвета взволновал поросский порт. Казалось, что природа, славшая дотоле, ужаснулась на заре преступлением, покрытым мраками ночи. Необыкновенно свежий, в сие время года, ветер будто плакал в густом рангоуте фрегата, предсказывая ему погибель.
На утро работы в арсенале были оставлены; жители толпами бродили, смотрели на фрегат, который, встав, от годового сна, переменил место, и спрашивали друг друга: зачем батарея его так пристально смотрела на город, и неужели она грозила им ядрами, если не объявят, себя на стороне бунтовщиков? Волнение увеличивалось, и губернатор должен был окружить свой дом стражей. Убеждения и угрозы идриотов обращали к ним большую часть поросцев, которые дотоле не смели противиться правительству.