Дорога в крепость шла мимо дома, в котором содержались его брат и сын. Георгий давно ждал его у окошка; он спросил его: ужели опять в крепость, и надежды нет?... Старик, посылая ему свое благословение, отвечал: надежда всегда есть. Но должно полагать, что они тогда же лишились и последней надежды, и полагали, что обещания президента были вынуждены только настоятельною просьбою адмирала.
На другой день мы отправились в Порос. Маловажность оставшихся в Идре судов позволила тогда облегчить столь затруднительную для бригов блокаду Идры, при часто свирепствовавших осенних бурях. Один из них должен был оставаться в порте для отдыха команды и для починок, между тем как другой крейсировал в бурном канале.
25-го сентября пришедший с депешами из Смирны люгерь Широкий обрадовал нас известием о взятии Варшавы и Кракова.
На другой день в монастырской церкви воздавались Всевышнему благодарственные гимны[161] и моления за здравие Царского Дома. Все греческие чиновники присутствовали, наши и греческие корабли, и приведенная в устройство крепость поросская салютовали при пении многолетия. Отправленная к бригу Ахиллес шлюпка передала ему радостную весть об тушении мятежей, и нашим салютам отвечали, вместе с эхом Архипелажских берегов, и выстрелы бывшего за их скалами брига; и весь этот праздник небольшого отряда был эхом празднества далекой родины....
В Греции восстановлялось также спокойствие; Архипелаг ожидал назначенной президентом комиссии для своего успокоения; Морея опомнилась от испуга, причиненного ей нашествием майнотов, и Румелия, не смотря на все старания мятежников взбунтовать нерегулярные полки, пребывала верною своему правительству. Кто мог предчувствовать что сие спокойствие Греции было предзнаменованием бури?
Жители Саламины, несколько раз уже встревоженные бунтовщиками, просили адмирала заглянуть к их берегам, или послать к ним бриг.
К вечеру 27-го числа мы снялись с[162] монастырской бухты, чтоб посетить воды Аттики и Саламина. 28-го числа мы долго штилевали ввиду Партенона; на горизонте показался пароход Гермес, и в то же время береговой ветер подвинул наш фрегат к Саламинскому заливу. Но мы успели увидеть усилия вестника-Гермеса, чтоб нас догнать, подождали его, и когда он был близко, мы заметили на нем траур; чрез несколько минут командир его, обливаясь слезами на нашей палубе, сообщил роковую весть о смерти президента. Мы поспешили в Навплию.
ГЛАВА XIV.
Убийство графа Каподистрия. -- Народная месть. -- Дух войска. -- Граф Августин. -- Сенаторы в испуге. -- Убежище преступника. -- Правительственная комиcсия. -- Обиженный Генерал. -- Навплийская ночь. -- Траур. -- Суд. -- Англичанин Адвокат. -- Твердость Георгия. -- Его жена. -- Казнь. -- Чувство толпы. -- Тело правителя. -- Песнь.
В воскресенье, 27-го сентября, граф Каподистрия пошел, по своему обыкновению, восьмом часу утра в церковь Св. Спиридиона, в сопровождении однорукого Кандиота, который, по особенной привязанности к графу, всегда любил за ним следовать с парою своих пистолетов. Узкие и неопрятные улицы ведут в сию церковь; поворотив у церковного угла, президент заметил, что два Мавромихали, Константин и Георгий, закутанные в своих горных плащах, угрюмо стояли у церковного помоста, вместе с приставленными к ним двумя солдатами полицейской стражи. Он мгновенно приостановился, будто споткнувшись, и опять спокойно продолжал свой путь; может быть, предчувствие удерживало его, но он не внял[164] голосу предчувствия. Сняв шляпу пред входом в церковь, он приветствовал майнотов; они оба водно время наклонились, чтоб снять пред ним свои фешки; из под плаща Константина раздался выстрел, но дрогнувшая его рука дала промах; президент беспокойно оглянулся, и в то же мгновение выстрел Георгия и второй выстрел Константина, оба в голову, и кинжал, воткнутый Георгием в бок несчастной жертвы, его повалили. Граф, не успев и вздохнуть, упал без жизни на руку кандиота. Шесть разрезных пуль с проволоками были в его голове, и кровь била ключом из перерезанной в левом боку жилы.