Зная, что закон Ликурга о воздержании получил теперь новую силу в Лимени, если не по вкусу, то по необходимости, адмирал послал старухе много провизией и французских вин, а она к нему свое благословение, препоручая передать оное и президенту по освобождении Петробея.
У Матапана встретила нас сильная буря;[156] греческие суда, следовавшие дотоле за нами, должны были укрыться в ближний порт; но наш бодрый фрегат гордо боролся с нею. Матапан и Малей были величественно-ужасны среди взволнованного Океана. Порывы ветра с ревом спускались сих угрюмых высот, и их ущелья трещали при всяком дуновении. Нигде, может быть, мореплавание не представляет столько опасностей, как у этих берегов. Древние знали, что Архипелаг, при всех своих приятностях, был ужасен для мореплавателя, и географ Дионисий замечает, что в нем волнение тем опаснее, что оно со всех сторон задавлено массами островов, и не находя пространства, чтобы разлиться вместе с ветром, мучит неправильным качанием корабль.
На рассвете 15-го числа мы были между Цериго и мысом Малеем; на высоте последнего творил свою утреннюю молитву таинственный пустынник. Ветер развевал его рубища и его белую бороду. В своем восторженном положении он казался стариком Эолом, который, оставив цветущий Тинос, поселился у оконечности спартанских берегов, чтобы терзать море порывами бурных страстей новой Спарты.
ГЛАВА XIII.
Петробей. -- Его мысли, его чувства. -- Напрасные просьбы. -- Радостная весть. -- Молебен. -- Отправление в Саламин. -- Вестник-Гермес.
Президент, узнав о просьбе матери Петробея, начал помышлять об окончании дела сего старца, который уже восемь месяцев был в заточении. Он позволил ему посетить нашего адмирала, чтобы поблагодарить за участие, принятое им в его судьбе.
Петробей был на нашем фрегате 22-го сентября; его наружность возбудила невольное участие в его судьбе. Все его семейство отличалось величественною осанкою и приятной физиономией; в Петробее соединялось это с особенным выражением добродушия и с красотою, принадлежащей только глубокой старости. Когда говорил он, спартанская душа разливала огонь по его спокойной физиономии; все в нем кипело; горячие чувства затмевали выводы холодного рассудка, и он с красноречием простым, но величественным, как его родной Тайгет, рассказывал свои исполинские надежды[158] о судьбе Греции, о будущих ее подвигах и новой славе; он был готов жертвовать для родины и остатком своего семейства, которое составляло все его богатство.
Он сознался в том, что злонамеренные люди успели с одной стороны внушить ему недоверчивость к президенту, а с другой возбудить в президенте опасения в его верности; признавался, что его сердце негодовало за столь продолжительное гонение против всей его семьи; и более всего опасался, что его сочтут виновником всех беспорядков диких горцев, которых только его присутствие могло обуздать. Он клялся наконец, что если русский адмирал принимает участие в его судьбе, если он хочет быть посредником для примирения его с правительством -- он почитает себя счастливым в том, что будет иметь случай доказать, как дорого он ценит имя русское, беспрекословным и искренним повиновением своими всего своего семейства и племени воле президента. Он признавал в графе Каподистрия и высокий ум, и благородные чувства; он знал, что он один владеет силою и средствами для совершенного устроения судьбы[159] Греции, и желал быть одним из столбов его власти. Нисколько нельзя было сомневаться в искренности слов старого Бея; ибо известно, что и до несчастного случая, когда одни недоразумения причинили его разрыв с правительством, он был ревностно предан графу Каподистрия, и в Аргосском Конгрессе употребил все свое влияние в пользу его власти. Уже ночью возвратился Петробей в город. Адмирал с ним поехал, чтобы обрадовать президента данными им обещаниями, и исходатайствовать ему позволение провести ночь у своих родственников в городе; ибо старик, будучи одержим подагрою, не мог подняться на гору в крепость при холодном ветре ночи.
Президент тогда же обещал возвратить Петробею свободу, но неизвестно, по каким причинам он не согласился на его просьбу остаться на ночь в городе, даже под стражей. Этот случай был роковым.
Петробей, узнав, что он должен возвратиться в крепость, сказал с унынием: ужели и русского адмирала просьба не помогла? Его уверяли, что президент обещался[160] вскоре освободить его; он на сие ничего не отвечал, и казалось, не верил.