Колокотрони много говорило долготерпимости президента, о его ошибочной системе -- действовать одним убеждением; он готовил донесение к нему в самых резких выражениях, умоляя его взять строгие меры для обуздания мятежей, хранить отеческие чувства для мирного класса народа, а не для людей, которые так давно свыклись с ножом палача и с виселицей; я видел его, когда он подписывал сию бумагу; он так сжимал перо в своих исполинских пальцах, что казалось оно обратиться в ятаган; его наружность, выражение его лица составляли идеал человека подписывающего смертный приговор.
После сего посещения, уверившись, что не было опасности от разбойников в окружных местах, я посетил городок Армиро. Души в нем не было; жители укрылись в горы от нашествия майнотов, и еще боялись возвратиться; все дома были отворены и ограблены. Шайка разбойников оставила свои следы в нем, как Божье проклятие. Трудные тропинки пробираются к окрестным горам, на вершинах коих укрылись за облаками, как стати, селения горцев. Только старик рыбак на старой[151] лодке по-прежнему мирно продолжал пред ограбленным городом свое однообразное занятие; его убогий шалаш на голом камне среди волн не удостоился посещения майнотов; и он с своей белой бородою, в изодранной одежде, развеваемой ветром, уподоблялся седому Сатурну, который не прерывает своего необходимого шествия, среди всех перемен судьбы подвластного ему мира.
Я спрашивал у него подробностей его быта; его философия мне понравилась; он не находил ничего удивительного в нашествии майнотов, а удивлялся тому, что слишком три года царствовал покой. Таков образ мыслей всех жителей окрестных мест.
13-го числа мы снялись, и при тихом ветре придерживались левого берега залива. Горы Майны увенчаны укрепленными замками, в которых живут семейства удалых капитанов. Какая жизнь в этих пустынных жилищах, какие страсти тревожат дикий быт этих людей! Здесь ненависть длится постоянно из рода в род; здесь мщения мрачны и ужасны как Майнотские скалы.
Первая капля пролитой крови вооружает[152] мстительную руку целых семейств и племен, и родоначальник на одре смерти передает завет мщения своим ближним, как свое благословение. Есть люди, которые по нескольку десятков лет не выходят из своего замка; с ружьем у бойницы подстерегают друг друга, чтоб заплатить долг убийства, священнейший из долгов. Во время последнего путешествия президента по сим местам, в первый раз от роду вышли из своих домов, вместе с общим стечением народа, два старца. Их замки были на двух возвышениях, в расстоянии один от другого не более ста шагов; взаимная вражда с незапамятных лет существовала между двумя поколениями, и с каждым родом возрастала, питаясь новыми жертвами. Президент успел их примирить.
После мщения за убийство, первым долгом между майнотами почитается карточный долг. Они играют с зверской страстью, подобно дикарям Северной Америки. Проигрывают все, сначала отцовский дом, потом жену и детей, потом отцовское ружье, и за ним самого себя. Впрочем, так как теперь проигрыши выигрыш жены и детей почитается между[153] лучшими из них церковным грехом, они передают из рода в род и карточный долг; и сын, отягощенный подобными долгами, по смерти отца, клянется на гробе его быть верным последнему завету.
Если бы подобные образы не омрачали сих берегов, можно бы было найти приятными многие из местоположений Майны; особенно где зубчатые башни выходят из среди небольшого круга деревьев, или где цветущая поляна живописно раскинулась кругом опустевшего отмести замка.
Греческие корабли за нами следовали; мы легли в дрейф пред городом Лимени, где имеет свое местопребывание семейство Мавромихали. Намерение адмирала было попытаться еще примирить сие семейство с правительством, и посредством его влияния восстановить спокойствие в Майне. Я отправился в Лимени на военной шлюпке; почетнейшие из граждан и священники вышли на встречу к нашему флагу, и повели меня в дом, или, как они выражались, во дворец бея. Здесь все дома построены наподобие майнотских замков, частью с подъемными мостами, и вообще укреплены с[154] большим тщанием. В глубине залива построена жалкая батарея из четырех пушек без станков; кругом ее стояли майноты, готовые палить по греческим судам, в случае входа их в бухту; пред городом стояли на якоре две старые разреженные шхуны и несколько канонерских лодок, которые составляли морскую силу владетельного князька, и не раз отличались пиратским удальством,
Меня приняла мать старика Петробея в многочисленном кругу своего семейства. Ей отроду около ста лет; но она в полном здравии, и крепка как спартанка. Еще не давши мне выговорить ей ни одного приветствуя, начала горькие жалобы материнского сердца на президента. Во многом заблуждалась она; она не была в состоянии понять великого человека, и видела в нем только тюремщика своих сыновей и внуков; она полагала, что зависть к светлому ее Княжескому дому побудила его так обидно унизить ее племя; потом вычисляла она, сколько детей, сколько внуков и племянников ее погибли в народной войне; их числом тридцать три. Когда сыновья и родственники упрашивали ее прекратить этот разговор,[155] чтобы узнать желания нашего адмирала, она им отвечала, что ей нужно все высказать русским, что она помнить еще графа Орлова-Чесменского и слезы, которые пролила она, увидев впервые православный флагу спартанских берегов, что она хранит вместе с семейным образом письма русского адмирала и Всемилостивейшую грамоту Императрицы Екатерины, что она только от покровительства нового русского адмирала ожидает освобождения своих родных.
После подобных предисловий и долгих убеждений со стороны адмирала, майноты согласились наконец оставаться в совершенном бездействии и в покое, доколе решится дело их родственников, бывшим, в Навплии, и со своей стороны умаливали ходатайствовать у президента об их освобождении.