Янычар-Ага, Мустафа-Паша, Гуссейн-Паша, каждый в своем доме были заняты подобно Верховному Визирю. Последний из них присоединял и иронию и какую-то зверскую[122] веселость к своим кровавым приговорам. У начальника пожарной команды (Пожарная команда (тулумбаджи) состояла из янычар.) спросил: как он не поспешил тушить пожар в казармах?--и мигнул служителям; те повели его в подвал где его ждал палач со шнурком из змеиной кожи. У других спрашивал, как они не были у котлов, и от чего не пришли поставишь их на место, когда их опрокинули; одного из янычарских командиров принесли к нему в сундуке, как нашли спрятанным в гареме; Гуссейн изъявил удивление, что такой высокий чин мог поместиться в такой тесноте.
Каждый из пашей выставил в тот день в Гипподроме по нескольку сотен обезглавленных янычар. Кругом огромного платана; на этой площади, собрали кучу трупов, в память того, что торжествующие янычары в другую эпоху повесили на этом дереве вытребованных ими министров; Эсад-Эфенди говорит о министрах, что они и при жизни и по смерти занимали высокие места, а турецкий поэт сравнивал этот[123] платан с баснословным деревом востока уак-уак, которого плоды имеют человеческую форму, и издают странные, звуки. Вот содержание его стихов:
Преступные люди повесили пред мечетью Ахмета-Хана невинных рабов божьих. Теперь на этом месте преступники лежат лишенные жизни. О древо, коего ветви были прежде обременены человеческими телами, и коего корень окружен ныне трупами, не ты ли уак-уак? Твои плоды созрели и упали.
ГЛАВА VI.
Уничтожение янычар. -- Милости. -- Серальский лагерь и конклав. -- Улемы. -- Сераскир Гусейн. -- Вода апрельского дождя. -- Великолепие Махмуда. -- Старые одалыки и победоносные магометовы войска. -- Трупы и залив. -- Янычарские жёны. -- Ещё казни. -- Государственный историограф. -- Обвинения янычар. -- Анекдоты. -- Негодование и проклятие.
Бунт янычар был подавлен; около двадцати пяти тысяч из них были убиты с оружием в руках, или казнены; многие содержались в крепостях; многих отыскивали в скрытных убежищах; оставалось султану довершить дело уничтожением их корпуса и имени.
Первым признаком сего было то, что на другой день после Этмейданской победы, в пятницу, когда султан поехал по обыкновению со всем двором в одну из Константинопольских мечетей, ни один янычарский офицер не показался в параде, и шествие было сопровождаемо артиллеристами и бомбандирами, а прежде эта честь принадлежала одним янычарам.[125]
Имам после намаза произнес обыкновенную молитву за здравие султана, и в ней благодарил его за услугу, оказанную исламизму подавлением мятежа.
Ночью все вельможи и главные улемы собрались в мечети Султан-Ахмета; им было сообщено намерение султана уничтожить янычар, и дать новому регулярному войску название победоносных воинов Магомета; в совет, который соединился на другой день в серальской зале под председательством Верховнаго визиря, составлен фирман содержавший сие решение Порты, и по обыкновению заседание заключилось молитвами, которые стерли пыль забот, омрачавшую еще зеркало сердец. Решение Дивана было подтверждено Падишахом, которого светлый ум отражает сияние небес, который соединяет в себе правосудие Абубекера, твердость Омара, скромность Османа и мужество Алия (это выражение принадлежит турецкому историографу; нет похвалы выше эпитетов четырем первых Халифов.1). В тот же день муэзымы с высоты минаретов известили народ, что после полуденного намаза, будет читан в мечетях султанский фирман. В Стамбуле[126] народ с трудом мог верить, что грозный оджак уже не существует. Татары (татарами в Турции называются курьеры) понеслись быстрые как ветры, передашь известие во все пашалыки; но в те места, где было более янычар, послано секретное повеление пашам взять предварительно под стражу, или предать палачам опаснейших из них.
Милости султана излились на всех тех, кои содействовали исполнению его плана; но тот, кто приуготовил ему этот триумф, уже не был там, чтобы им насладиться; Халет-Эфенди изрыл могилу янычарам, и сам прежде своей жертвы погиб в ней. С одной стороны раздавались шубы, дорогие кинжалы, места и пенсии, с другой продолжали душить и резать на площадях и в тюрьмах остатки янычар. Политика Дивана требовала не дать им опомниться после первого удара, и сотни голов падали ежедневно, чтобы поддерживать страх, единственное надежное средство для управления азиатов. Янычарские офицеры, давно изменившие своему братству, участвовали в пиру султанских благодеяний, и розданными им наградами, при грозной опале[127] всего корпуса, султан хотел показать своему народу, что он уважает правило восточной морали: милосердие есть пошлина, платимая небу победителем, для узаконения победы.