Глашатаи возвестили народу, что самое имя янычар уже запрещалось употреблять; их тела еще лежали в Этмейдан и в Гипподром, но, султан хотел совершенно стереть это ненавистное имя из памяти народа и из языки. Старые казармы сгорели в день битвы, новые были разрушены до основания; все вспоминали слова корана. "Вот их жилища, опустелые и разрушенные за их преступления".

Санджиак-шериф еще находился в Ахметовой мечети; визирь с большим церемониалом возвратил его во дворец, и султан собственноручно водрузил его пред вратами благополучия. Серальские балтаджи (внутренняя стража, вооруженная топорами) ого окружили; амбра и алой курились пред, ним, и читались главы из корана, доколе не наступила эпоха возвращения его в залу, где он обыкновенно хранится.

Тогда, представилось истинно величественное[128] зрелище; все высшие сановники престола, духовные, военные и гражданские, расположились лагерем пред этой магометанской святыней. Султан оделся сам в простой военный костюм, и объявил своим вельможам, что они проживут таким образом на биваках, доколе не будет совершенно устроено новое образование войска, и не составятся новые законы, необходимые при этой перемене. Таким образом на серальском дворе министры, на биваках среди Стамбула, представили род конклава, и сходство было тем разительнее, что вся духовная иерархия с ними заседала в советах, занятая вечным толкованием закона согласно с волей султана. Новый костюм, новое оружие, новое учение, все перемены должны были волею или неволею основываться на Коране; ибо слово новизна отзывается столь же неприятно в ушах азиата, сколько пленительным кажется европейцу слово мода. Найдете в Турции тысячу нелепых обычаев, которых никто не смеет нарушить; если спросите от чего так слепо им повинуются, вам скажут, что это столько веков так водится; европеец в подобном случае[129] отвечал бы вам: это самая последняя мода. Правило, на коем основана неприкосновенность Корана: всякий новый закон есть заблуждение; всякое заблуждение ведет во ад -- было камнем преткновения для Махмуда, и толкование муфтия, который в своем рвении готовь был доказать, что сам Магомет учился ружейным приемам, было необходимо, чтобы не раздражать нововведениями народных предрассудков.

Махмуд умел обласкать корпус улем, в вместе с тем поселить в янычарах сильную к нему ненависть; улемы, зная что от янычар им пощады не будет, старались искренно содействовать султану, и беспрекословными фетва давали всем его постановлениям силу духовного закона. В ту эпоху султан подарил корпусу их, и обратил во дворец муфтия, бывший дворец Янычар-Ага-сы. Предчувствовал ли он, что когда не станет янычар, улемы заступят их место и начнут свою скрытную, опасную оппозицию? -- Или сам готовился начать с ними прежнюю заученную политику, которая освободила его от янычар?[130]

Гуссейн-Паша, герой Этмейданского дна, был сделан главным начальником, или образователем нового войска, с титлом Сераскира. Он получил от султана кувшин с водою первого апрельского дождя. Эта вода сбирается придворными пажами, Ичь-огланами, на крыши Сераля, и представляется султану, который рассылает скляночки своим любимым одалыкам и кадыням; она имеет чудесные качества, исцеляет недуги, возбуждает любовь, и т. п. она всегда хранится в Серале; и в чрезвычайных случаях посылается от султана любимцу, в знак особенной милости. Необыкновенная деятельность Гуссейна разделилась тогда между новою его обязанностью и преследованием остатков янычар. В несколько дней быль сформирован как-нибудь первый полк победоносных магиметовых воинов, и парадировал пред султаном. Повелитель правоверных являлся в ту эпоху пред своими офицерами с прихотями Восточного великолепия, которые в последствии совершенно уничтожил. На первом смотре два офицера держали с обеих его сторон[131] курильницы, и ароматические облака дыма окружали торжествующего Падишаха.

Домом Сераскира, и главною квартирою нового войска был назначен старый Сераль, Эски-сарай. Это здание было воздвигнуто Магометом II два года спустя по взятии Константинополя; Во время Солимана Великого оно служило казармою придворных пажей, а после него до вашего времени в нем заключались одалыки умерших султанов, которых преемники не хотели или, не могли продать на рынке, или подарить кому-нибудь из любимцев. Это замещение старых гаремных затворниц победоносными воинами Магомета, может быть, одни нашли смешным, другие зловещим. Султан навестил (17 июня) Сераскира в новом его дворце; три регулярные полка сопровождали его шествие, и жители Стамбула в первый раз собрались посмотреть на беглый их огонь и на их маневры.

Но заключим наш рассказ последними судьбами янычар.

Несколько дней таскали из Этмейдана, из Гипподрома и из крепостей двадцать пять тысяч трупов в Босфор; течением их[132] унесло; но южный ветер переменил течение Босфора, море принесло обратно свою добычу, и во многих местах Константинопольский порт был запружен телами. Христиане и турки надолго отказались от рыбной пищи и от босфорских устриц.

Толпа янычарских жен собралась на одном из рынков с жалобами и воплем отчаяния; их посадили в огромные барки, с тем чтобы переслать в Азию, а среди босфорского течения пробили дно барок, и предали их в жертву волнам. Была нарушена неприкосновенность гаремов; отцов семейств брали среди плача женщин и детей, и влекли на смерть; потому что пока сановники, престола стояли лагерем в Сераль, выставка янычарских голов ежедневно возобновлялась. В первые дни казнили по крайней мере виновных или подозрительных; потом одно имя янычар, один знак орта, выжженный на их руке, призывали смертный приговор.

Кровожадный Гуссейн, долго командовавший сим корпусом, получил какой то чудный инстинкт угадывать янычар на улице, в толпе, среди базаров, по первому взгляду; палачи[133] всегда были готовы, и за ним следовали в его неутомимых объездах по Стамбулу.