Нередко дервиши были начальниками мятежей, потрясавших всю монархию; воспламеняя воображение суеверного народа, особенно в азиатских областях, чудесами и восторженной речью, они соединяли под своими знаменами до 50 и до 40,000 войска, и опустошали целые области. Таков был бунт Календера при Солимане; они то принимали, имя Калеидер (Первый принявший имя Календера был испанский араб, ученик Хаджи Бекташа, выгнанный за гордость от своего учителя, и основавший потом орден дервишей Калеидери.), означающее по-арабски чистое золото, и в этом случае знаменовавшее чистоту их вдохновений, то выдавали себя за Мегдия, двенадцатого Имама от рода Алия. Об этом[148] Магомете или Мегди ходят самые нелепые слухи между магометан. Секта Сунн верит что он на небе, и что придет пред преставлением света, и с помощью 360 духов распространить исламизм по всей земле. Шии напротив думают, что он с того дня как пропал без вести, в 260 году гиджры, скрывается доселе в какой-то пещере или на дне коло-деза, к которому они ходят на поклонение, и с года на год ожидают его появления, для восстановления всемирного Халифата (Любопытные подробности об этом Мегди или Магди можно видеть в прекрасной статьи Энциклопедического словаря Алиды.). Эти нелепости заставили между прочим законодателей исламизма постановить законом, что халиф. должен быть видимый, и вменить ему в непременную обязанность показываться сколько можно чаще народу. Уже несколько раз являлись самозванные Мегди, и обыкновенно начинали быстрыми успехами. Последний был при Мураде IV.
В самой столице Бекташи принимали всегда деятельное участие в бунтах янычар, и с, особенным рвением возбуждали их[149] фанатизм во время последнего мятежа. Еще Магомет IV намеревался уничтожить все дервишские ордены; известно что все они основаны на одних только словах Пророка-- "нет лучше дела как хвалить Аллаха"; но народная к ним суеверная привязанность не позволила султану это исполнить. В их сословия часто вписывались значительные лица, и даже в старину самые султаны имели обыкновение надевать иногда, в знак благочестия, дервишскую шапку или кюлаф; в такой шапке изображен и Магомет II в портрете, писанном венецианским живописцем Белини.
Махмуду по разрезании Гордиева узла сделалось все возможным. В новом фирмане наместник Пророка объявлял, что по очищении царства от янычарской язвы, он намерен очистить религию от ее исказителей, ложных детей святого мужа Хаджи Бекташа, отступивших от его непорочной жизни. Серальский лагерь, в который по этому случаю были приглашены в начальники или гроссмейстеры других дервишских орденов, положил казнить трех настоятелей Бекташи, каждого пред своим теккие, разрушить эти здания, сделать[150] строгий розыске над поведением всех Бекташи, экзаменовать их в правилах исламизма, и сослать в дальние области.
Исполнители приговора рассказывали пароду, что при разрушении теккие нашли в них штофы проклятых Магометом напитков, закупоренные листами из Корана. Разумеется, все имение дервишей и их ордена поступило в казну султана. Не напоминают ли эти явления Филиппа Прекрасного и рыцарей храма?....
Еще долго спокойствие не могло быть восстановлено в Стамбуле; боялись мятежа; вельможи суетились и были заняты полицейскими распоряжениями; то приказывали чтобы пред каждым домом ночью горел фонарь (в Константинополе никогда не освещаются улицы), то заметив что этим поддерживается общая тревога, хотели усильно успокоить народе, и приказывали, чтобы по захождении солнца никто не показывался на улице, и чтобы нигде не горел огонь. Вскоре Константинополь был освещен пожаром, какого жители его не помнили дотоле: 19 августа лучшая часть города, дворец Верховного визиря, безестен, много богатых базаров и 6.000 домов[151] сделались жертвою пламени. При свежем ветре янычары подожгли в нескольких местах. Сераскир и визирь держали войско под ружьем, и ожидал бунта не смели заняться пожаром, и дали пламени волю гулять 36 часов по городу. Была образована новая пожарная команда из армян, ибо султан не доверял туркам, зная что они сами были поджигателями, и эта команда еще не была довольно приучена. Султан и здесь показался бдительным и деятельным; с одной стороны сам распоряжался работами у помп, с другой открыл ворота Сераля и дал пристанище многим тысячам несчастных, оставшихся без крова.
Спустя два месяца новые опасности грозили Махмуду; накануне маневров открылся обширный заговор; несколько тысяч солдат были подговорены зарядить ружья вместо холостым" зарядов боевыми, и первым залпом положить на место султана, всех вельмож, всех приверженцев нововведений. Какой то фанатик, переодетый дервиш Люледжи-Ахмед, был душою заговора. Его привели к Верховному визирю, и палачи взялись его терзать; он во всем признался, и среди ужасов пытки с[152] остервенением кричал Визирю, что для него больнее пыток неудача, которая лишала его удовольствия насытиться кровью нечестивых богоотступников, и оставить по себе память вечную.
Настала новая эпоха казней, и Босфор уносил опять тысячи трупов.
Несколько важных лиц, из сословия улем, в частном разговоре выразились как-то, неосторожно о действиях правительства; одних без суда казнили, других сослали в Малую Азию. Ученое сословие должно было скрыть свое негодование. В тоже время вышел фирман, повелевающий, чтобы никто и ни в каком обществе не смел говорить ни хорошего ни дурного о делах правительства; он заключался объявлением, что люди переодетые будут ходить по городу вслушиваться в разговоры; что переодетые женщины будут входить в бани и в гаремы, и что немедленная казнь ожидала того, кто уронил бы неосторожное слово.