"Было время,--прибавляет турецкий историк, когда и наши полководцы могли удачно употреблять военные хитрости, и[140] малочисленными отрядами побеждали армии немцев, и венгерцев, которые на силу могла вынести земля. Да разорвет Аллах листки жизни преступных людей, которые ослабили царство, которые тонули неблагодарные в океане султанских милостей, которых буйная душа не была обуздана мундштуком благодеяний".
ГЛАВА VII.
Ссылки. -- Прогулки Гусейна. -- Ссылки собак. -- Астрологи. -- Дервиши бекташи. -- Их обряды. -- Шаманства и талисманы. -- Календер. -- Ожидание Мегдия. -- Видимость халифа. -- Дервишская шапка. -- Казнь дервишей. -- Фонари. -- Пожар. -- Заговор. -- Новые казни. -- Любопытный фирман.
По истреблении янычар султан счел нужным выслать из Константинополя всех тех, кои не имея в семь городе постоянного жилища и занятия, промышляли, так как во всех больших городах промышляет случайной работой многочисленный класс парода.
Гуссейн Паша сделал несколько прогулок по Стамбулу, ловил народе на улицах, опрашивал всех тех, коих физиономия ему не правилась, и при неудовлетворительных показаниях посылал к пристани, где ждали барки для перевоза азиатов на азиатский берег а европейцев в Галлиполи. Таким образом до 120,000 человек были высланы из Стамбула, и оставлены на произвол судьбы на морском берегу. В тогдашних обстоятельствах мера эта казалась необходимой по[142] малочисленности войска в городе, и потому что люди недомовитые и праздные могли быть опасны в случае новых смятений. Впрочем это делалось не в первый раз в Константинополе; после каждой революции, при восстановлении порядка, правительство очищало столицу от этого класса народа, и каждый раз, когда чувствовался недостаток в съестных припасах, правительство этою простою мерою освобождалось от нескольких тысяч алчущих желудков. Подобные меры более всего доказывают, сколько затрудняются турки управишься б многолюдном городе, своими законами, писанными для кочевой орды, которая пришла "расположиться лагерем", как выразился Бональд, в углу Европы, заняла место просвещенного народа, не перенявши ничего от его просвещения, кроме устарелых его церемониалов и двуличной политики, и в самой своей столице сохранила свои степные обычаи.
В другую эпоху это гонение простиралось даже и на собак; может быть они слишком размножились в стамбульских улицах, где и без них так тесно, может быть они провинились как-нибудь преде астрологами,[143] которые посоветовали Верховному визирю Нассук-Паше выгнать их из Стамбула; а Нассук-Паша до того верил астрологам, что когда они ему предсказали, что он получить корону, а он, как и должно было ожидать, чрез несколько дней получил шнурок, -- видел в этом исполнение их пророчества. В его время многие тысячи собак были посажены в лодки и отправлены в Малую Азию; а убивать собак -- это такое преступление, которое преследуется почти также строго как и убийство правоверного. В иерархии живущих существ, по понятиям турок, собаки занимают место почти почетнее гуяров, и потому преимущественно пользуются их благотворительностью. Есть даже многие мечети, которые вместе с бедными кормят и известное число собак. Самая благотворительность, лучшая из мусульманских добродетелей, становится таким образом унизительной и обидной для человечества.
Стамбульские собаки чувствуют всю важность своих нрав; каждый квартал в числе своих постоянных жителей считает и семьи собак, заселяющих улицы и[144] разделяющих с правоверными их ненависть и презрение к круглой шляпе франков; по иным грязным переулкам от них нет прохода, особенно если европейское платье возбудит негодование четвероногих обитателей.
Мы говорили уже, что Дервиши Бекташи были в братстве с янычарами, и состояли в 99 орта. Участь оджака их настигла: султан вытребовал у муфтия фетва, коим оправдывалось уничтожение этих Дервишей, как богохульников, еретиков, отступников от исламизма. И действительно Бекташи особенной своей привязанностью к Аллию навлекали на себя подозрения в персидской ереси Шии; а известно что турки, хотя и признают Аллия законным халифом, наравне с другими учениками Пророка, но не могут простить Персидским еретикам ненависти их к Омару, исключительной привязанности к Аллию и соблазнительных их рассказов о поведении любимой жены Пророка, черноокой Аише, которая впрочем не один раз навлекала на себя подозрения и гнев своего вдохновенного супруга. В глазах Махмуда главная ересь дервишей Бекташи состояла в том, что они[145] возбуждать фанатизм оджака странными обрядами своего богослужения, и составляли главное звено духовной цепи, коего связывались янычарские полки. В одной из янычарских казарм безвыходно пребывал дервиш Бекташи с длинными волосами и выбритыми бровями; его считали святым; он денно и нощно быль обязан молить Аллаха о благосостоянии оджака.
Посетителям Стамбула не удастся более видеть странные и отвратительные обряды этих дервишей, которых европейцы прозвали "ревущими". В большом теккие их ордена, бывшем в Скутари, они собирались ночью, садились в кружок, потом качаясь головою и всем телом произносили имя Аллаха без отдыха, доколе слова их обращались в рев, и их движения в бешеные метания; они были приуготовлены к этому состоянию порядочным приемом опиума; уста их пенились; религиозный энтузиазм зрителей воспламенялся; тогда приносили им огни и острия обвешенные погремушками. Они то жгли свое тело, и проводили огнем длинные полосы по всем своим членам, то в исступленных качаниях продолжая реветь изо всей мочи, играли в[146] судорожный такт раскаленными остриями, царапали и ранили друг друга или сами себя, доколе прейдя в притворное или непритворное изнеможение, падали без чувств. Настоятель, который также принимал участие в этих набожных упражнениях, шептал на ухо упавшим какие-то таинственные речи, потом накрывал их мантией, брал на руки их живые трупы и клал в сторону. Тогда летаргический их сон, произведенный опиумом, продолжался сутки и более.
Таковы были оргии дервишей Бекташи; при вступлении в ордене они давали обет не входишь в брак, непрерывно хвалить Аллаха и быть нищими; они поведения были самого развратного; хваление Аллаха состояло в беспрестанном бормотании какого-нибудь из девяносто девяти его эпитетов, а обет нищенства давал им право приставать с грубостями и с угрозами ко всем проходящим, и даже входить в дома, из коих нередко они похищали детей. Они открыто пьянствовали и бесчинствовали вместе с янычарами; но народ питал к ним тем более благоговения, чем отвратительнее были их обряды,[147] и верил что чем сильнее они ревут, тем приятнее Аллаху, и тем чаще навещает их таинственный духе. Притом дервиши этого ордена имели обыкновение ходить по улицам Стамбула и по всей империи с живыми змеями обвитыми кругом шеи и рук, заговаривать болезни, навешивать талисманы; они употребляли все роды шарлатанства, чтобы поддерживать народное суеверие, и слыть в народе святыми и чудотворцами.