При слабых султанах интриги гарема имели весьма большое влияние на дела правительства; покажется без сомнения удивительным, что обыкновенно молодые одалыки не имеют никакой власти; напротив старые, увядшие[239] красы, которые утвердились в гареме, имеют силу несовместную с уничижением женщины в Турции. Впрочем только матери султанских детей и женщины, имеющие какую-нибудь особенную должность, могут состариться в Серале. Гаремные красы должны обновляться, как листья весною в серальских садах; когда начинает увядать молодая черкешенка, ее выдают замуж за какого-нибудь пашу, если она была любимицей, или запирают в старом Серале, или даже продают на рынке.
Махмуд уменьшил народонаселение Сераля, и обратил на содержание своей гвардии большую часть сумм, пожираемых прежде многолюдьем и роскошью гарема. При некоторых султанах число женщин гарема простиралось до восьмисот; но Махмуд давно разлюбил гаремы, и пылкие девы Кавказа, вянут в затворничестве незамеченные, забытые; он не испытали ни вольности детских лет, ни материнской радости, которая удваивает существование женщины; любовь вспыхивает на их лицах среди мучений ревности и следов тайных скорбей. Отторгнутые еще в[240] детстве от святых уз родства, не имея другой семьи кроме Сераля, другой надежды, кроме внимательного взора падишаха, он могут сказать как Мирра Байрона:
"У меня нет родины; раба все потеряла кроме своих цепей; а любовь -- самое тяжелое звено моей длинной цепи".
Их утешают только роскошные уборы, свежесть садов серальских, игры фонтанов и мраморные бани, в которых проходит значительная часть их времени. Ни чей взор до них не доходит; они не надевают покрывал; потому что почти никогда не выходят из своей пышной темницы; если я случится ехать куда-нибудь, он садятся в совершенно крытые экипажи или шлюпки.
От времени до времени праздник при рождении сына или дочери султана придает некоторое разнообразие их затворничеству. Кадыня покрытая алмазами и жемчугом, которые на это время выдаются из казнохранилища, принимает посещения султанш и жен вельможей. Одалыки забавляют ее плясками и[241] пением; он одеваются в разные костюмы, и играют импровизированные ими пьесы; представляют в карикатуре то религиозные обряды гяуров, то принятие европейского посольства у Высокой Порты. Султан за решеткой смотрит на их игры; уверяют, что в этих пьесах они нередко представляют и самого падишаха в карикатурном виде.
ГЛАВА XII.
Свадьба. -- Абдаллах-эфенди. -- Необходимость трубки. -- Ловкость и воспитание молодого турка. -- Французы -- любители турецкой беседы. -- Розы. -- Неудобство шпор в Турции. -- Выбор шпор. -- Досада старых турок. -- Ходжа. -- Рассказы о Петербурге. -- Талисманы извозчиков. -- Фарфоровый китаец. -- Мнение турок о парламенте. -- Патриотизм азиатов. -- Сани и каики. -- Должность солнца. -- Северные ночи и гастрономические ночи. -- Менекратовский пир. -- Обед. -- Представитель невесты. -- Мусульманская любезность. -- Вино и шербет. -- Пилав. -- Посуда. -- Турецкий балет. -- Ченки. -- Бахшиш. -- Мнение ходжи. -- Пение. -- Выгода слепоты. -- Страсти и лета. -- Ночь в Скутари. -- Минарет. -- Турецкий водевиль. -- Его наглости. -- Гарем и крашение ногтей.
Несколько раз в Константинополе и в других городах Турции был я зван на свадьбы; но чтобы не обмануть ожидании моего читателя, я должен предупредить его, что если турок пригласит на свадьбу, не только не увидите и тени молодой супруги и ее подруг, но будет самою оскорбительной неучтивостью осведомиться о ее здоровье; это так водится.[243]
Я давно был знаком с Абдаллах-Эфендием, одним из албанских турок, которые спаслись от гонений Али-Паши Янинского и переселились в Константинополь. Он служил прежде в таможне; теперь пользуется значительным пансионом от какой-то мечети, и милостью какого-то вельможи; живет в безмятежном скутари; не ищет службы в Стамбуле, потому что не хочет променять свою чалму на фес: он привык к ней, как немец прошедшего столетия к своей напудренной косе; говорит, что он слишком стар для преобразований, и с окошек своего киоска с одинаковым бесстрастием смотрит на волнение Босфора, на перемены его ветров и погод, и на волнения Стамбула и перемены обычаев и костюмов. Он соединяет живость албанской крови с философией Корана; любит наслаждения Востока и Запада, и считает себя выше всех предрассудков европейских и азиатских. Он определил своего сына в регулярное войско; этому сыну теперь восемнадцать лет;--он служит в гвардии капитаном; лет за десять пред сим был обручен, а теперь праздновал свою свадьбу.[244]
Я приехал к Абдаллах-Эфендию в назначенный день; это было в четверг, потому что четверть считается у мусульман самым счастливым днем для бракосочетания. Общество состояло большею частью из почтенных османлы старинного покроя, родственников двух семейств вступавших в родство. Они, приезжая на свадебный пир, не решались оставить у порога свою важность; когда гости садились на диван, поджав ноги и симметрически расположив складки своих платьев, хозяин спрашивал о их кейфе, и менялся учтивостями и несколькими темена, которые состоят в приближении правой руки к устам и ко лбу, и заменяют у турок сжатие руки.