В другом месте базар представил мне собрание оружий всех веков. Стальной лук, черкесская кольчуга, албанские чепразы (Род кирас, которые выходят из употребления.), старинные турецкие щиты, ружья и пистолеты всех возможных форм и размеров--все это было перемешано как в музее. Были ружья оправленные в золото, в серебро и в перламутр, другия с фитилем вместо замка, напоминающие древние самопалы, другие длиною в три аршина; из них, албанский паликар стреляет сидя за камнем, Майнот из бойниц своего укрепленного жилья, кандиотский горец Сфакиот, лежа навзничь, и опирая[43] тяжелое ружье на вытянутые свои ноги. Но подобные ружья в большом количестве можно видеть и у нас в России после каждой войны с турками.
Я прежде не видал этого базара, самого занимательного из стамбульских базаров, но мне сказывали, что прежде он был несравненно богаче и пестрее, что турки особенно гордились им, и что христианам не позволялось покупать в нем оружие.
Кроме этих базаров, чтобы иметь полное понятие о стамбульской торговле, должно посетить так называемые ханы, Валиде-хан, Гени-хан и другие. Это огромные каменные здания, в роде Московского гостиного двора; в них имеют свои конторы и свои магазины греческие и армянские купцы, которые производят более значительную торговлю мануфактурными произведениями Европы и Азии. А так как все эти ханы и базары находятся в одной части города, то здесь сосредоточилась вся торговая деятельность Стамбула; здесь толпится разнонародное, пешее его население; здесь весь шум, все движение города, здесь только вы видите многолюдную столицу[44] Султанов. Все товары переносятся носильщиками на плечах; в ином углу увидите целую гору хлопчатой бумаги, которая кое-как передвигается по тесной улице, и под нею, в виде старика Атласа, согбенного под ношей, едва заметен колоссальной конструкции армянин, с физиономией почти окаменелой, хотя он не видал ни Персея ни Медузиной головы, как славный носильщик баснословного неба.
В отдаленных частях города царствует тишина, и даже в многолюдных кварталах нет движения и деятельности огромного города. Вместо шумного движения экипажей, каики неслышимо скользят по морю; изредка раздается по улице однообразный стук тряского кочи, покрытого алым сукном, украшенного внутри позолотой и зеркалами, и в котором за непроницаемой решеткой укрылся турецкий гарем, отправляясь в загородное гуляние; изредка катится огромная повозка называемая араба, упряженная парою буйволов, и в коей поместились две-три семьи, с провизией на целый день. На всех лицах пешеходов, встречаемых на улицах, нарисована какая-то дума; все озабочены житейскими[45] нуждами. Можете подслушать еврейского фактора, который поспетно идучи в рассеянности, махая руками и качая головою, громко вычисляет сколько пиастров принесет ему такая-то спекуляция; далее армянин медленно шагает, делая какие-то счеты на своих четках; потом встретитесь с греческой семьей, которая набожно идет к вечерне, услышав голос церковного глашатая (Так как в турецких городах христианам не позволено звонить в колокола, церковные глашатаи, обходя улицы своего прихода, созывают народ в церкви.), потом с турецким чиновником, возвращающимся с постным лицам от заседания, где просидел целый день на ковре, согнувшись в дугу.
Это представители коренных жителей Стамбула; между ними попадаются кое-где люди, которых по наряду и по языку не знаете к какой нации отнести: на голове круглая шляпа, на плечах старинный турецкий плащ, под плащом итальянская куртка и широкий архипелажский шаровар; ноги в черных шелковых чулках и в батмаках с пряжками. Таковы большей частью левантийские разносчики; с аршином в руках, с небольшим[46] ящиком за спиною, они обходят улицы Стамбула, припевая гнусливым голосом galantaries venetiches, что на языке их значит венецианские галантерейные вещи, в воспоминание торговой монополии Венеции по всему Леванту. Даже физиономии этих людей стерлись в кочевой их жизни между племенами Леванта, так как на старой монете Султана стерлось клеймо от долговременного обращения. Но вообще это люди гениальные; не зная ни одного языка, умеют объясняться со всеми разноязычными племенами Стамбула, и даже с европейцами Перы, на каком-то побочном наречии итальянского языка, с примесью турецких, греческих, армянских и даже испанских и французских слов; это одно из тысячи изменений левантийского языка, названного европейцами lingua franca. Приноравливаясь ко всем народностям, они помещают в своем подвижном магазине все ухищрения европейского дамского туалета, которых употребление вводится и в туалеты восточных дам. Они разделяют со старыми армянками и жидовками привилегию снабжать разными потребностями турецкие гаремы; но не думайте чтобы[47] они разделяли также право входить в гаремы. Торговля их с турчанками производится следующим образом: из-за решетки зазовет их невидимое лицо; дверь в тоже время отпирается невидимо кем; разносчик входит в переднюю, где никого нет; пред ним шкаф, называемый в Турции долаб, и в этом шкафе также ничего нет; из-за шкафа женский голос спрашивает у базиръяна, т. е. купца, есть ли у него такая то кисея, такие-то ленты; базиръян кладет требуемый предмет на полку шкафа; шкаф поворачивается, и товары в руках невидимых покупательниц; при всяком новом требовании, при всех капризах турчанки, при всякой устуке разносчика, заколдованный шкаф поворачивается то в ту то в другую сторону, и наконец переносит деньги купцу, который выходит из предверия храма, не видав его таинственного божества.
ГЛАВА III.
Невольничий рынок. -- Арапы. -- Женщины в клетках. -- Возвышение цен. -- Греческие пленницы. -- Впечатления детства и религии. -- Ангелика. -- Её приключения. -- Черкешенки и их надежды. -- Нежность купцов. -- Кавказская красота. -- Происхождение турецких вельмож. -- Евнух полководец и евнух в Сенате. -- Рабство в Турции и его преимущества.
Недалеко от мечети султана Солимана находится базар, единственный в целой Европе, и преимущественно возбуждающий любопытство путешественников; это базар невольников. В старые времена после каждой войны турок, европейской или азиатской, он был завален толпою военнопленных; турки не знали разницы между пленным и невольником, доколе претерпенные ими поражения, и трактаты, вынужденные великими державами, не послужили им уроками в народном праве. И в наше время была эпоха, когда султанские флота выгружали сюда многие тысячи женщин и детей с Архипелажских островов и из Пелопоннеса; но должно надеяться, что греческая война была последняя война, снабдившая невольниками этот варварский рынок.[49]
Прежде был запрещен христианам вход в базар невольников; теперь хотя и позволено его посещать, но право покупать в нем людей принадлежит одним мусульманам. Воображение путешественников представляло этот рынок рассадником всех гаремов, но давно уже он потерял свою поэзию; только пред входом в него продаются в клетках пленные птицы, и турки соблюдают старинный поэтический обычай возвращать им свободу, пред тем как идут покупать в неволю людей.
Я вошел в широкий неправильный двор; кругом вдоль стен построены лавочки или ложи закрытые решеткою, в коих заперты женщины как в курятнике; посреди огромный навес, и под навесом сидят на циновках прозаические фигуры купцов, и несколько групп маленьких арапов, бронзового, грязно-черного и черного как смоля цвета. Это дети проданные родителями в Нубии, в Абиссинии и в неизвестных странах внутренней Африки. Они были еще недавно привезены; не могли объясниться ни с кем; им было весьма неловко в одежде, коей купец покрыл[50] их наготу; бормотали между собою на языке, в котором почти не был заметен человеческий голос, и когда играя между собою бегали четвереньках, представлялись мне семьей маленьких зверей, вывезенных напоказ из Африканской степи. Это последняя степень морального и физического уничижения царя создания. Но может быть между этими отверженцами своих семей, в лохмотьях и в грязи, валялся какой-нибудь будущий Кызлар-Агасы, начальник девушек, а по нашему начальник черных евнухов, и первый сановник Сераля....