Старый эмир знал об этом, но он чувствовал себя слишком виновным пред Портой за принятое им участие в бунте безумного Абдаллаха и за постоянный союз с египетским пашой, чтобы желать восстановления султанской власти в Сирии. С другой стороны, правила, которыми руководствовалось в этом краю египетское правительство, и его стремление к ниспровержению всех феодальных властей слишком грозили предусмотрительному эмиру. В бесспорном обладании египтян он не без причины видел неминуемый приговор своего падения. Смерть Махмуда, сражение под Незибом, измена капудан-паши -- это тройное торжество египетского паши показалось старому эмиру непреложным решением того долгого спора, под тенью которого росла в мире его власть на Ливане и обогащалась его казна. Он призадумался, стал пасмурным и желал новых внутренних тревог в Сирии, чтобы египтяне не могли обойтись без его содействия и уважили бы его древние права.
Обстоятельства, по-видимому, благоприятствовали ему в этой азартной игре, которой ставкой была будущность владетельного дома Шихабов. В январе Сирия была встревожена известием о военных приготовлениях Мухаммеда Али, который в этот период восточной драмы суетливо играл роль Дон-Кихота в виду Европы. Когда в Бейруте узнали о составлении народного ополчения в Египте, город был объят точно таким страхом, будто неприятель был под стенами. Все прятались от угрозы нового рекрутского набора и в первый раз заговорили о проекте паши забрать рекрутов из христиан. Слух этот взволновал горцев. Соскучившись продолжительным благоденствием и миром, которым принужденно наслаждались уже несколько лет, они без всякой основательной причины стали вопиять против египтян 170.
В шести часах от Бейрута выкапывалась руда каменного угля на счет правительства. Уголь этот обходился дороже и был хуже того, который выписывался из Англии. Но Мухаммед Али сносил ущерб своей казны, лишь бы деньги оставались в краю и развивалась бы эта новая отрасль промышленности. Повинность выкапывания угля лежала на ближних округах; с других округов правительство требовало каменщиков для крепостных работ в Акке. За все это платила казна, но горцы со злобы стали сталкивать в пропасти своих мулов, чтобы не идти на перевоз угля. Эмир из своего Бейтэддинского дворца наблюдал за этими предзнаменованиями наступавшей грозы и коварными речами воспламенял народные страсти.
Во всю зиму вспышки бунта оказывались попеременно то между ансариями поблизости Антиохии, то в северных покатостях Ливана в округе Аккар, то в племенах мутуалиев в Баальбеке и по верховьям Касимии, между Сайдой и Суром, то в Хауране между остатками друзов, побежденных в Ледже, то в Хевроне, в горах Иудейских. Ибрахим оставался с главной квартирой в Мараше, чтобы угрожать походом в Малую Азию в подкрепление притязаний отца. В Сирию наряжал он от времени до времени войско в подмогу гражданским властям для взыскания податей. Из Египта также ходили в Сирию полки для усиления Ибрахимовой армии. Огромные количества запасов и военных снарядов свозились морем в Акку и в Латакию.
Этой деятельностью, которая сильно действовала на воображение сирийских племен, едва успевал паша содержать их в подчиненности. Стоило эмиру поднять знамя бунта с ливанскими племенами, и вся Сирия последовала бы его примеру, и египетское владычество рушилось бы еще быстрее, чем оно основалось в этом краю. Но по замеченным уже нами причинам недоверия эмира к туркам он не желал такого, переворота. Он помышлял только о продлитии по возможности тех сомнений, которым он был обязан неприкосновенностью своей власти, и, почему знать, он мог по примеру Мухаммеда Али ласкать себя надеждой других грядущих переворотов, посреди коих Ливанское княжество с преобладающим в нем христианским элементом достигло бы политической самобытности.
В апреле 1840 г., в пору весенней жары, которая в этом климате приводит кровь в беспокойное волнение и воспаляет южного человека, признаки неудовольствия горцев становились дерзновеннее 171. За два года пред тем по повелению Мухаммеда Али было выдано эмиру ливанскому 15 тыс. ружей для ополчения горцев, призванных в подмогу египетской армии противу хауранских друзов. Паша требовал теперь обратно эти ружья для своего египетского ополчения. Может быть, это служило только предлогом к отобранию оружия от племен, на сочувствие которых он уже не мог полагаться. Когда повеление о том Ибрахима было предъявлено эмиру Беширу, эмир стал громогласно роптать, говоря, что он не смеет приступать к подобной мере, что горцы не стерпят этой обиды и прочее. Замечательно, что из помянутого числа ружей только половина была роздана, а другая -- хранилась во дворце эмира. Его ответ Ибрахиму был сух, резок, исполнен жалоб от имени народа и опасений о восстании горцев. Письмо это, которое по своему содержанию должно было храниться втайне, сделалось гласным по всему Ливану. Открылась чума в Дамаске. Губернатор Бейрута Махмуд-бей оцепил город. Карантинное оцепление служило в то же время угрозой горцам, которые в ту пору запасались в Бейруте хлебом.
19 мая вспыхнул бунт 172 разбитием карантинного кордона и разграблением почт. В подобных случаях турецкие власти имеют обыкновение входить в переговоры с мятежниками и усмирять их лаской, лживыми обещаниями, посеянием раздора. Египетские власти привыкли, напротив того, действовать в Сирии с твердостью, свойственной военному управлению. В Бейруте было не более полубатальона войска. Немедленно стали туда собираться разные отряды, и был запрещен вывоз хлеба в горы. Военное судно, стоявшее на рейде, привело в исполнение ту же меру по ближним поморским пунктам. Это послужило к усилению и распространению бунта. Чрез несколько дней поспел из Сайды начальник штаба Сулейман-паша, поспели и грозные повеления Ибрахима к эмиру Беширу. Но эмир пребывал в созерцательном бездействии, а секретные агенты, даже сыновья его раздували пламя под предлогом ходатайства за горцев. Пронесся слух, будто правительство требовало оружия для того только, чтобы приступить затем к рекрутскому набору.
Ибрахим клялся своей головой и головой своего отца, что они не имели намерения требовать рекрутов, но уже мятеж кипел по всему пространству христианских округов Ливана. Друзы, которые имели более основательные причины неудовольствия, ибо с них дважды были взяты рекруты, оставались, однако ж, спокойными 173. Несколько тысяч горцев, половина с оружием, половина с лопатами и дубинами, приступили к Бейруту и пытались овладеть городом. Замки шумно отстреливались, не причиняя, впрочем, никакого вреда горцам, которые укрывались среди неровностей почвы. Заняв все окрестности, они умерщвляли солдат, встречаемых в поле, грабили все казенное имущество, но не касались частных лиц и оказывали особенное уважение к требованиям консульств, в надежде на сочувствие великих держав, о нерасположении которых к Мухаммеду Али они ведали по слухам. В это время в прокламациях своих они клялись в верности султану, излагали свои жалобы на египтян и библейскими выражениями изображали Мухаммеда Али и Ибрахима достойными преемниками фараонов, угнетавших народ божий.
В Европе приписали этот ливанский бунт агентам Порты и влиянию англичан, которые были расположены действовать всеми средствами для изгнания египтян из Сирии. Это неосновательно. Заметим даже, что изо всех здешних европейцев одни французы, которых правительство так усердно стояло за Мухаммеда Али, оказывали деятельное сочувствие к мятежникам, доставляли им порох, направляли их действия и заседали в их совещаниях. Врожденное расположение ко всякому бунту превозмогало в этом случае обнаруженное Францией народное сочувствие к Мухаммеду Али. Самое консульство французское в противность направлению своего министерства раздувало мятеж в том предположении, что паша, не будучи в состоянии усмирить горцев военной силой, принужден будет прибегнуть к посредничеству Франции и тем Франция приобретет новые права и сугубое влияние на племена ливанские, в которых преобладает католический элемент, эта основная пружина французской политики на Востоке. По поводу обиды, нанесенной одному французу египетским солдатом, консул прервал сношения с местными властями и спустил свой флаг. Горцы почли это объявлением войны.
Путешествовал в Сирии молодой француз граф Онфруа. Соскучившись бездействием в отечестве, где по политическим его мнениям всякое поприще было для него закрыто, одаренный более пылким воображением, чем здравым смыслом, он жаждал приключений. Мятеж горцев, дело самое обыкновенное в Турции, показался ему восстанием христиан. Притом же это было в Сирии, в колыбели нашей веры, в соседстве Иерусалима, на передовой сцене театра крестовых подвигов молодой Европы; а граф вел свой род от крестоносцев -- сподвижников и родственников Готфрида Бульонского -- и при случае мог похвалиться правом на наследие Иерусалимское. Не зная ни слова по-арабски, еще менее постигая смысл восточных дел и современной политики, не вникнув в дух сирийских племен, граф Онфруа предстал к мятежникам вдохновенным проповедником христианского подвига, вождем передового ополчения, по следам которого потекла бы Европа на новый ряд романтических подвигов, ознаменовавших XI и XII вв. Этот пламенный потомок крестоносцев имел при себе несколько тысяч франков на расходы предпринятого им путешествия ко Святым местам. С верой в свое мечтательное предназначение он предложил горцам образовать милицию и вызвался быть их предводителем. Предложение было тем охотнее принято, что он платил по два пиастра в день (10 коп. серебром) из своей казны (чтобы не говорить прозаически из своего кармана), и так как из туземного дворянства ни один порядочный человек не соглашался открыто сделаться предводителем мятежа, то заморскому гостю посчастливилось набрать тысячи две или три человек под свои знамена.