-- Смѣйся, сколько хочешь,-- отвѣчалъ Жеромъ,-- мнѣ твои насмѣшки все-равно, что горохъ объ стѣну. Я теперь точно переродился; съ тѣхъ поръ какъ Мефистофель и Гретхенъ завладѣли моимъ умомъ, я серьезно отношусь къ задачамъ жизни. И теперь я пойду доставать себѣ моделей. Я уже имѣю въ виду Гретхенъ и надѣюсь, что, вернувшись, найду тебя остепенившимся. Кстати, нѣтъ ли у тебя мелочи? Если я не покажу имъ серебра, они не повѣрятъ, что я говорю серьезно.

-- У меня нѣтъ, но у г. Легольда есть,-- отвѣчалъ Ланишъ съ великолѣпнымъ хладнокровіемъ,-- и я не сомнѣваюсь, что онъ соблаговолить ссудить насъ деньгами.

-- Боюсь, что у меня не найдется...-- нервно произнесъ я.

-- Pardon, monsieur,-- перебилъ Ланишъ, котораго нельзя было смутить.-- Я не совсѣмъ точно выразился, но вы, вѣроятно, обратили вниманіе на тотъ фактъ, что мы еще не предъявляли вамъ счета за употребляемый вами матеріалъ. Это оплошность съ моей стороны, но двадцати франковъ будетъ достаточно, чтобы покрыть этотъ расходъ. Резинка включается въ этотъ счетъ.

Мнѣ было не по силамъ бороться съ monsieur Ланишемъ, и двадцать франковъ перешли изъ моего кармана въ карманъ Жерома, и тотъ, схвативъ шляпу, которая, сказать мимоходомъ, принадлежала мнѣ, убѣжалъ разъискивать свои модели.

Меня можно счесть черезъ-чуръ наивнымъ, но мнѣ иногда казалось, что Жеромъ могъ бы еще исправиться. Правда, что онъ носилъ въ себѣ зародыши всѣхъ пороковъ, но все же въ натурѣ его было еще столько подвижности и впечатлительности, что не вся надежда была утрачена. Въ Ланишѣ же, наоборотъ, порокъ черезъ-чуръ укоренился, чтобы его можно было искоренить. Они шли по одному пути или, вѣрнѣе, сказать, по двумъ параллельнымъ путямъ; но жизнь, которую Жеромъ велъ съ пѣсней на губахъ и со смѣхомъ въ глазахъ, велась Ланишемъ гораздо серьезнѣе, такъ сказать, дѣловитѣе. Погоня за развлеченіями была для него болѣе серьезнымъ дѣломъ, а порокъ -- болѣе привлекательной вещью, чѣмъ для Жерома.

Два дня спустя послѣ этого разговора, придя въ мастерскую, я нашелъ къ моему великому удивленію дверь ея раскрытой настежь, а въ мастерской ни души. Внутренняя дверь тоже была отворена и въ нее виднѣлись два матраца на полу и разныя принадлежности туалета; но учителей моихъ и слѣдъ простылъ. Немного встревоженный, я спросилъ у прачки, жившей подъ нами: не знаетъ ли она чего и она отвѣчала мнѣ, что наканунѣ, вечеромъ, пришло письмо къ живописцамъ, содержаніе котораго ихъ, повидимому, очень обрадовало и что они немедленно ушли изъ дому, de très bonne humeur, и съ тѣхъ поръ не возвращались.

Съ уныніемъ вернулся я въ опустѣвшую мастерскую и принялся за работу. Собрать необходимый для этого матеріалъ оказалось сегодня еще труднѣе обыкновеннаго. Все въ мастерской было вверхъ дномъ.

Былъ душный іюньскій день и въ воздухѣ пахло грозой. Проработавъ съ часъ, я почувствовалъ, какъ потъ заструился у меня по лбу. Я открылъ окно, снялъ сюртукъ и высунулся изъ окна, чтобы подышать свѣжимъ воздухомъ. Я уже не былъ тѣмъ неутомимымъ труженикомъ, который мѣсяцъ тому назадъ выступилъ на путь къ искусству. Рвеніе мое значительно охладѣло; я открылъ, что поэзія на этомъ пути сильно разведена прозой, и хотя я малому научился въ мастерской гг. Фуршона и Ланиша, но одно я узналъ несомнѣнно, а именно: что страсть рисовать карикатуры на прилавкѣ еще не доказываетъ, что вы Рафаэль въ зародышѣ, и что хотя я могу смѣло разсчитывать на то, что научусь рисовать вывѣски къ вящшему удовольствію моего дядюшки, но что высшія сферы искусства останутся, по всей вѣроятности, навѣки для меня недоступными.

Милый прилавокъ! Не въ первый разъ я ловилъ себя на чувствительныхъ думахъ о полотняныхъ тюкахъ и о томъ, когда-то я снова увижу знакомые очки и услышу привычное слово: Einbildung!