Послѣ этого я ожидалъ, что проведу день въ безусловномъ уединеніи, но къ моему удивленію вскорѣ затѣмъ кто-то постучался въ дверь.
-- Vous êtes monsieur Fourchon?-- мрачно спросилъ незнакомый голосъ, когда я отворилъ дверь.
Я сказалъ, что я не Фуршонъ.
-- Кто же вы въ такомъ случаѣ? и гдѣ же онъ? И съ чего эти господа назначаютъ часы, а сами пропадаютъ?
Незнакомецъ, протиснувшійся въ дверь, былъ съ ногъ до головы закутанъ въ длишпій темный плащъ.
-- Вы желаете переговорить съ художникомъ?-- спросилъ я.-- Если я могу исполнить ваше порученіе...
Вмѣсто отвѣта онъ театральнымъ жестомъ отбросилъ свой плащъ и предсталъ передъ моими изумленными взорами въ костюмѣ изъ пунцоваго атласа съ золотыми кружевами.
-- Je suis Faust,-- возвѣстилъонъ, садясь на ближайшій стулъ.
Я совсѣмъ позабылъ про предполагаемую картину Жерома, какъ и онъ самъ, по всей вѣроятности, хотя и провелъ весь вчерашній день, отмѣривая холстъ, растирая краски, и какъ я теперь припомнилъ, окончательно пригласилъ модели. Въ отчаяніи я спрашивалъ себя, что я буду дѣлать съ Фаустомъ. Отослать его прочь было рискованно: Жеромъ, промотавъ послѣдніе сто франковъ, могъ неожиданно вернуться въ мастерскую; и такимъ образомъ мнѣ оставалось только разсыпаться въ уклончивыхъ извиненіяхъ и намекахъ на многочисленныя занятія художника.
Положеніе мое было незавидное, но оно стало еще хуже. Фаустъ не пробылъ и пяти минутъ въ комнатѣ, какъ послышался новый стукъ въ дверь и вошелъ Мефистофель, такой худой и голодный на видъ, что идея Жерома о возбужденіи къ нему жалости показалась мнѣ весьма осуществимой при взглядѣ на этого Мефистофеля. Мефистофелю была знакома наша мастерская, онъ сиживалъ здѣсь въ качествѣ модели раньше, разъ какъ итальянскій разбойникъ, въ другой, какъ турецкій паша (подозрѣваю, что онъ бралъ очень дешево за свой трудъ), но Фаустъ, который, очевидно, считалъ себя гораздо болѣе важной персоной, нежели этотъ злополучный демонъ, съ неудовольствіемъ морщился и даже намекнулъ, что только изъ любви къ искусству соглашается играть роль модели.