-- И помните мою угрозу на тотъ случай, если меня станутъ разъискивать.
-- Боже мой,-- вскричалъ я въ тревогѣ,-- я не разъискивалъ васъ, то-есть не то, чтобы разъискивалъ по настоящему. Я не затѣмъ пріѣхалъ въ Парижъ.
-- А зачѣмъ вы пріѣхали въ Парижъ?-- холодно спросила она.
-- Чтобы сдѣлаться живописцемъ. Но мнѣ надоѣло искусство; я и въ немъ оказался такимъ же дуракомъ, какъ и во всемъ остальномъ. Я самъ все сгубилъ.
-- Вашу карьеру живописца?-- спросила она, поднимая брови.
-- Нѣтъ, мое счастіе, Гильда. Я былъ сначала слишкомъ робокъ, а теперь сталъ черезъ-чуръ смѣлъ. Я никогда не добьюсь успѣха.
-- Возьмите другого учителя,-- замѣтила Гильда съ кроткой, но ледяной улыбкой.
Все это время она стояла въ самомъ дальнемъ углу мастерской и разсматривала свои башмаки, точно они интересовали ее больше всего на свѣтѣ.
-- Провались мои учителя!-- сердито закричалъ я,-- или нѣтъ, дай имъ Богъ здоровья, такъ какъ они свели насъ послѣ такой долгой и мучительной разлуки, для меня, по крайней мѣрѣ. Но я долженъ, не могу вамъ не сказать, что сердце мое принадлежитъ вамъ одной; что съ тѣхъ поръ, какъ я васъ потерялъ, для меня міръ Божій не красенъ, солнце не грѣетъ и цвѣты не благоухаютъ. Что я... ну, словомъ, что я былъ дуракъ... О, Kleine Base, поѣдемъ со мной домой. Неужели ты не поѣдешь? Неужели ты такъ счастлива въ этомъ большомъ Парижѣ, что можешь обойтись безъ тѣхъ, кто тебя любить?
Гильда ниже наклонила голову, точно затѣмъ, чтобы получше разглядѣть свои башмаки; на лицѣ ея происходила какая-то борьба; но прежде нежели я успѣлъ себя спросить, въ чемъ дѣло, она закрыла лицо своимъ кисейнымъ передникомъ и залилась горькими слезами.