Я смутно помню то, что затѣмъ послѣдовало, знаю только, что это было что-то хорошее; я помню, что мы вдругъ очутились рядомъ и я поцѣловалъ мокрую щечку, а затѣмъ мы усѣлись на canapé, не обращая никакого вниманія на осклабляющійся скелетъ, и не помнили, какъ долго просидѣли такимъ образомъ.
Столько надо было спросить и разсказать, столько разъяснить, что стало смеркаться, а мы этого и не замѣчали.
-- Büschen, Büschen,-- укорялъ я ее,-- ты могла бы обратиться къ дядѣ, вмѣсто того, чтобы бѣжать на чужую сторону и оставить меня умирать съ тоски и страха. Отчего тебѣ не пришло въ голову обратиться за покровительствомъ къ дядѣ?
-- Я часто объ этомъ думала,-- отвѣчала она, теребя свой хорошенькій передникъ,-- но вѣдь ты знаешь, что ты мѣшалъ.
-- Я? Боже мой, да я былъ бы твой рабъ, я бы защитилъ тебя, я бы умеръ за тебя.
-- А самъ былъ грубъ со мной; бѣжалъ отъ меня, о! Густавъ, какъ это ты не догадался о моей тайнѣ?
-- Потому что я дуракъ, а можетъ быть потому, что я былъ занятъ только тѣмъ, чтобы не выдать свою.
-- Должно быть, тоже было и со мной, -- сказала Гильда задумчиво,-- какіе мы съ тобой умники! какъ мы хорошо таились другъ отъ друга! Такъ хорошо, что могли бы и никогда не угадать, въ чемъ дѣло... никогда, никогда.
-- Поэтому-то ты и не пришла къ дядѣ?
-- Да, я не могла идти къ нему, такъ какъ не желала выдать свою тайну, а потому сочла за лучшее уѣхать подальше отъ всѣхъ.