ГЛАВА VII.
"Всему пора, всему свой мигъ:
"Смѣшонъ и вѣтренный старикъ,
"Смѣшонъ и юноша степенный
А. Пушкинъ.
Близъ него сидѣлъ, какъ ему казалось, очень знакомый человѣкъ. Неужели -- думалъ Аглаевъ -- это Репепкинъ -- повѣса, насмѣшникъ, злоязычникъ, и бывшій предводитель всѣхъ нашихъ Пансіонскихъ шалостей? Лицо точно его; но невозможно, кажется, такъ постарѣть и перемѣниться. Аглаевъ рѣшился подойдти къ нему поближе. Онъ увидѣлъ человѣка, какъ казалось, лѣтъ за пятьдесятъ, блѣднаго, худаго, почти безъ зубовъ, съ немногими волосами на головѣ. Аглаевъ думалъ, что ошибся, и хотѣлъ идти прочь, но самъ Репейкинъ узналъ его. "Ба! да это кажется Аглаевъ?" сказалъ онъ. "Здравствуй, любезный товарищъ!" -- Не уже-ли ты Егоръ Петровичъ Репейкинъ?-- "Какъ видишь: я самъ своею особою." -- Можно-ли такъ постарѣть и перемѣнишься? Я никакъ-бы не узналъ тебя.-- "Что дѣлать, братъ! Я спѣшилъ жить. Ну, а ты какъ поживаешь? Мы давно не видались, но по толстотѣ, и но свѣжести лица видно, что надобно сказать:
"Похвальный листъ тебѣ: ведешь себя исправно!
Вѣрно ты женатъ, и завелся дѣтками?"
-- Точно, я женатъ и живу въ деревнѣ. Вижу по насмѣшливому виду твоему, что ты хочешь отпустишь еще эпиграмму на мой счетъ:
.... Но чтобъ имѣть дѣтей,