Князь Рамирскій, бывъ уже объявленъ въ семействѣ жены своей человѣкомъ развратнымъ, не имѣлъ болѣе нужды щадить ее, и, по крайней мѣрѣ, хоть для приличій, сохранять наружность согласной жизни. Вмѣстѣ съ тѣмъ, онъ видѣлъ, что если въ общемъ мнѣніи и не будутъ слишкомъ строго осуждать его, но все онъ уже потерялъ на вѣкъ уваженіе Софьи и Свіяжской; это еще болѣе увеличивало негодованіе его противъ жены.
Елисавета сама чувствовала, когда гнѣвъ и запальчивость ея укротились, всю неосторожность свою, и упрекала себя, какъ обыкновенно случается съ людьми вспыльчивыми и бѣшеными. Пребываніе Софьи служило ей нѣкоторымъ покровительствомъ; мужъ ея всегда поступалъ съ нею въ это время снисходительнѣе и лучше. Она убѣдительнѣйше просила Софью остаться, и, чтобы еще болѣе придашь силы просьбѣ своей, рѣшилась уговаривать ее при мужѣ; но опять поступила она съ большою неловкостью.
"Милая, добрая Соничка! сдѣлай одолженіе, поживи еще съ нами" -- сказала она ей.-- "Войди въ мое положеніе. Лишь только ты уѣдешь, начнутся опять наши ссоры. Онъ" -- продолжала Елисавета, показывая на мужа -- "такъ возстановленъ противъ меня, и сердитъ, что безъ тебя мнѣ житья отъ него не будетъ. Не смотря на то, что самъ кругомъ виноватъ, онъ забываетъ всѣ свои проступки, и опять станетъ упрекать меня, что будто-бы я всему причиною."
-- Напрасно ты опасаешься -- отвѣчалъ Князь Рамирскій, холодно.-- Все кончено. Будь увѣрена, что я ни въ чемъ упрекать тебя не стану. Съ этѣхъ поръ мы будемъ жить въ совершенной независимости другъ отъ друга, какъ кому изъ насъ хочется. Споровъ у насъ съ тобою никакихъ не будетъ. Будь напередъ увѣрена, что ни слезы, ни ругательства, ни упреки твои -- никакого дѣйствія имѣть на меня не будутъ. На самомъ опытѣ ты мнѣ доказала, что никогда не любила и не уважала меня. Ты рѣшилась обезславить меня въ присутствіи Софьи Васильевны, когда тебѣ было извѣстно, что я дорожилъ хорошимъ мнѣніемъ ея -- болѣе всѣхъ въ нашемъ семействѣ. Ты не сдержала своего обѣщанія. Теперь, еще повторяю, все между нами кончено. Я не подамъ тебѣ впередъ поведеніемъ моимъ никакого повода къ упрекамъ; но и ты должна повиноваться мнѣ, и дѣлать то, что мнѣ хочется. Что касается до васъ, любезная сестрица -- продолжалъ онъ, обращаясь къ Софьѣ -- я очень буду радъ, ежели вы еще останетесь у насъ пожить, но я не смѣю упрашивать. Къ несчастно -- не могу я думать, чтобы жизнь у насъ могла быть вамъ пріятною. Во всякомъ случаѣ, когда вы вздумаете насъ посѣтить -- нѣтъ нужды увѣрять, что вы всегда съ удовольствіемъ будете приняты; но не хочу обманывать васъ: и ваше присутствіе не можетъ уже сдѣлать никакой перемѣны въ образѣ моихъ мыслей, и въ твердомъ намѣреніи, какъ поступать мнѣ съ женою. Еще повторяю: я не подамъ поведеніемъ моимъ никакого повода къ упрекамъ, однакожъ -- отнынѣ, ни ласки, ни ругательства ея, не будутъ имѣть никакого дѣйствія надо мною, и коль скоро, хотя немного будетъ мнѣ скучно дома, я тотчасъ отправлюсь искать разсѣянія въ обществѣ людей -- пріятнѣе жены моей. Но карета ваша готова; позвольте мнѣ проститься съ вами!-- Онъ поцѣловалъ руку Софьи, и вышелъ вонъ.
Елисавета залилась горькими слезами, и бросилась въ объятія Софьи. "Все кончено! Мнѣ ничего болѣе не остается, какъ только желать поскорѣе умереть!" сказала она.-- "Я никогда не видывала его до такой степени сердитымъ, и -- къ несчастно -- сама признаться должна, что онъ никогда такъ сильно, такъ справедливо, и такъ разсудительно не говорилъ, какъ теперь! Чувствую, что сама я во всемъ виновата, и не знаю, какъ поправить! Богъ съ тобою, любезный, истинный другъ мой Софья! поѣзжай, я не удерживаю тебя болѣе. За что тебѣ мучиться, смотря на меня? Ты не имѣешь никакихъ средствъ помочь мнѣ. Теперь понимаю, какъ справедливо ты говаривала мнѣ, и предостерегала меня! Я не умѣла пользоваться твоими совѣтами" ...-- Софья, отъ слезъ, не могла ни слова сказать ей; онѣ поцѣловались; Елисавета, съ горестію, проводила ее до кареты.
По отъѣздѣ Софьи, оставшись одна, чувствовала она ужасную пустоту. Ей казалось, что она одна осталась во всемъ мірѣ, что все кончено для нея въ здѣшней жизни, и ничего болѣе не остается, кромѣ смерти. Отъ сильнаго душевнаго волненія сдѣлалась у нея жестокая головная боль. Къ ужину пришла она съ завязанною головою, и распухшими отъ слезъ глазами. Но мужъ ея показывалъ, будто ничего не замѣчаетъ, очень хладнокровно ѣлъ, и не говорилъ ни слова.
КОНЕЦЪ ТРЕТІЕЙ ЧАСТИ.