В это мгновение монахи произносили страшные слова Miserere: "In iniquitatibus conceptus sum, et in peccatis concepit me mater mea". [ Ибо в беззакониях зачат я и во грехе родила меня мать моя ( лат.).]
Когда прозвучал этот стих и отголоски его разнеслись от свода до свода, поднялся страшный, неистовый вопль, точно крик скорби, исторгнутый всем человечеством, осознавшим свои злодеяния; ужасающий крик, соединивший все жалобы, все стоны отчаяния, все богохульства, -- чудовищный хор смертных, живущих в грехе и зачатых в беззаконии.
Пение продолжалось, то печальное и потрясающее, то подобное солнечному лучу, пронизывающему грозовую тучу, сменяя молнии ужаса молниями ликования, пока внезапно преображенная церковь не засияла небесным светом. Обнаженные скелеты монахов облеклись плотью; радужные ореолы заблистали над их головами; церковный купол разверзся, и сквозь него предстали небеса, подобные сияющему океану. Свет ослепил музыканта, сердце его забилось, в ушах зазвенело, и он, упав без чувств на землю, ничего более не слышал.
III
На другой день мирные монахи Фитероской обители, которым послушник рассказал о вчерашнем странном госте, увидели, что он переступает порог, бледный и как бы не в себе.
-- Что же, услыхали вы наконец Miserere? -- насмешливо спросил его послушник, переглянувшись украдкой со старшими монахами.
-- Да, -- отвечал музыкант.
-- Ну, как оно вам понравилось?
-- Я сейчас же его запишу. Приютите меня, -- обратился он к настоятелю, -- прокормите несколько месяцев, и я оставлю вам бессмертное творение -- Miserere, которое обессмертит память обо мне, а с нею и память об аббатстве.
Монахи из любопытства посоветовали настоятелю согласиться на эту просьбу, а настоятель из сострадания решил ее исполнить, все еще считая музыканта сумасшедшим, и, поселившись в монастыре, незнакомец начал работу.