МАРТА. А, можетъ быть, Майко, моя пѣсня и тебѣ полюбится. Здравствуй, Кекела! и ты что-то непривѣтлива.
КЕКЕЛА. Здравствуй, сосѣдка! присядь!-- Я тебѣ рада.
МАРТА. Рада?-- не правда, сосѣдка, ты мнѣ не рада, хотя и должна бы радоваться. Вѣдь радуется земля, изсушенная солнцемъ, когда благотворный дождь ее освѣжитъ; радуется путникъ, когда, уставши и утомясь отъ зною, онъ находитъ тѣнь широкаго дерева и отдыхаетъ подъ нимъ. Что же ты молчишь, Майко?.. ты -- благотворный дождь, который освѣжаетъ воздухъ, въ которомъ живетъ твоя мать, ты -- прохладная тѣнь, подъ которою она успокоится отъ долгаго пути.
МАЙКО. Марта! слышу слова и ничего не понимаю, ты больше жила и видѣла, матушка понимаешь ли*ты, что она хочетъ сказать?
КЕКЕЛА. Нѣтъ! и я не понимаю.
МАРТА. Ну, такъ послушай же мою басенку, стояла на полѣ старая орѣшина, безъ воли и холи, всѣми заброшенная: и солнце печетъ ее и дождь мочитъ; и вотъ нечаянно свилъ себѣ на ней гнѣздо молодой соловей, поетъ онъ въ пустынѣ, а пѣсня далеко слышна. Шелъ охотникъ поохотиться, услышалъ пѣсню соловьиную, подошелъ къ дереву, сталъ слушать и заслушался.
КЕКЕЛА. Хитра рѣчь твоя, Марта,-- да конца въ ней не видно. марта. Э! сосѣдка! рѣка и дальше течетъ, и все ей конецъ есть; дослушай меня: вотъ охотникъ говоритъ орѣшинѣ: отпусти свою жилицу на житье-бытье ко мнѣ,-- не въ пустынѣ звучать ея пѣснямъ, не по сухимъ твоимъ вѣтвямъ порхать ей: отпусти. Я посажу ее въ золотую клѣтку, или въ садъ цвѣтущій -- и всѣ будутъ любоваться птичкой и ея пѣсенками, а тебя, старое дерево, успокою на старости, освѣжу и согрѣю лучше солнышка, полью дождикомъ изъ чистаго золота.
МАЙКО. Матушка! не доброе что-то хочетъ сказать она.
КЕКЕЛА. Что ты боишся, Майко? Развѣ ты не знаешь, что Марта -- сказочница, услыхала новую сказочку и пришла ею насъ потѣшить. Что за смыслъ въ старой орѣшинѣ, молодомъ соловьѣ и золотомъ дождикѣ -- золотыхъ дождей не бываетъ.
МАРТА. А посмотри, какъ этотъ дождь накрапываетъ, (высыпаетъ червонцы).