Не один раз он при мне читал эти стихи, прижимал их к груди и плакал. Когда он готовил новую роль, он вникая в нее, рассуждал о ней с нами, и переживал ее. Он жил чувствами того, кого представлял, постигая характер его. Прежде всего он разбирал все, что представил сочинитель, а уж потом брался за роль.
Он любил обо всем этом беседовать с Крюковым, Белинским и Дядьковским. Он прислушивался всегда к словам их, вникал в них и со мной подолгу говорил о беседах с ними.
Павел Степанович не раз жалел, отчего у нас нет русских трагедий и драм. Он вспоминал, когда еще мы не знали друг друга, как он по совету Щепкина хотел поставить в своп бенефис трагедию "Ермак" Хомякова, но ничего не мог сделать, хоть и хлопотал много20. После смерти Лермонтова он захотел поставить опять-таки в свой бенефис -- его "Маскарад"21. Эту драму всё запрещали. Павел Степанович писал Белинскому: разъяснял ему, как он понимает Арбенина, его характер, все оттенки его существа, и считал, что зловещий образ Арбенина он даст верно, т<ак> к<ак> постиг его. Белинский благословил его на это, но как в воду посмотрел, написав, что не дозволят, так оно и вышло. А Мочалов хлопотал три раза и без успеха. "Маскарад" заменил он "Лиром" и как радовался, словно малое дитя, когда получил похвалу от Белинского, поставившего его в "Лире" выше Каратыгина!22
Однажды мы сидели с Павлом Степановичем в "Британии". Туда зашел Кетчер. Павел Степанович, разговорившись с ним, пожалел, что у нас нет русской трагедии -- "Иван Грозный". Я бы сыграл Грозного -- говорил он, я бы весь театр потряс, уж как мне хочется Грозного сыграть! Степанов меня загримировал <бы> как надо.
Не дожил наш Мочалов до русских драм и трагедий, а он бы мог еще долго жить.
В последние месяцы жизни Павел Степанович все вспоминал Кольцова. Он сказывал мне, как они любили друг друга и какой отзвук находили в душе один у другого.
Письма Кольцова, Белинского и Сосницкого он бережно хранил в своем ларчике и не раз при мне перечитывал их. Когда он ходил по улицам -- все извозчики, дворники и прохожие узнавали его. Как-то мы с ним шли по Ордынке, он был навеселе, два извозчика узнали его и предлагали подвезти. Он остановился перед ними и стал им читать "Чернеца" Козлова. Два раза прочел посвящение, собрались многие и слушали его. Голос у него дрожал, махнув рукой, он тихо пошел со мной.
И в театре все служители его любили. Он делал им что мог и помогал в нужде.
Мочалов любил чтобы перед началом представления играли увертюры к "Норме" и "Фрейшицу". Он стоял на сцене, слушал, опустив голову, словно что-то думал.