Конечно, вполне возможно, что за моей спиной совершалась искусная шпионская работа. Но я приобрел слишком большой опыт на Балканах, чтобы позволить провести себя, и я вполне убежден, что все мои действия были свободны как в городе, так и в деревне. Причина этого, быть может, проще, чем многие это себе представляют. Дело в том, что мои действия не считались такими важными, чтобы сосредоточить на себе усиленное внимание.
Глава XVII
Суровый, непреклонный священник. — Его беспокойство о моей душе. — Его резкие отзывы о правительстве.
Вечером первого дня нашего обратного путешествия мы остановились в деревне, которую я не назову. Мы подъехали к большому, просторному дому. После того, как мы вымылись и напились чаю, я узнал, что в этом доме живот сельский священник.
Этот дом, очевидно, принадлежал «богатому» крестьянину. Двор был большой и чрезвычайно чистый. Крыльцо, выходившее во двор (Петров и я спали на нем в эту ночь), не было узким и грязным, как у Емельянова, — но было, наоборот, поместительным и чистым. Пол был хорошо выметен и блестел. На крыльце стоял стол. Кроме того, к большому моему утешению, в доме почти не было блох.
Скоро я заметил, что дом этот имел еще одну особенность, совсем необычную. Все в нем совершалось молчаливо, что придавало ему несколько торжественный характер. Это, очевидно, было связано о присутствием священника. Когда я выразил желание видеть его, хозяйка дома с некоторой торжественностью указала мне на дверь во внутреннюю комнату. «Он занят, — сказала она, — но, несомненно, он пожелает увидеть вас позже. Пожалуйста, не курите, когда вы войдете к нему».
Несколько позже она объявила нам, что он согласен принять нас. Петров и я вошли в комнату, в которой никого не было. Мы сели за маленький стол, на котором стояла маленькая керосиновая лампа. Священник, как мы это скоро увидели, занимал комнату, смежную с этой. Он заставил нас подождать немножко, как делают это министры, когда они хотят произвести на вас впечатление и показать свою важность. Затем его дверь отворилась, и мы увидели комнату, которая была лучше освещена, и в которой висели иконы и лежали книги. Он быстрыми шагами подошел к нам — низенький человек с мелкими чертами лица, совершенно спокойный, уверенный в себе, с неподдельной, хотя и несколько холодной, учтивостью. Казалось, все его движения были обдуманы, и впечатление усиливалось той тщательностью, с которой были расчесаны его волосы и борода. Это обычное явление у священников православной церкви. Можно улыбаться этому, но никто, если он не видел этого, не поймет, как могут быть красивы волосы, если только поухаживать за ними.
Я думаю, что некоторая сдержанность и холодность в его действиях значительно способствовали созданию той атмосферы уважения, которой он был окружен.
По своему обыкновению я сразу начал политический разговор. Я надеялся узнать от него, как, по его мнению, революция отразилась на церкви. Он ответил мне холодно: «революция ничуть не отразилась на церкви». Я скоро стал понимать, что он под этим разумел. Спросить, как революция отразилась на церкви, это было все равно, что спросить: какое действие оказывают на луну ночные туманы. По его мнению церковь оставалась чистой и ее не затрагивала происходящая политическая смута.
Я просил его высказаться яснее. Он согласился, что имеются всякие затруднения денежного характера, что запрещено преподавание слова божьего, что пропагандируется безбожие, идеи и т. д. «Но ведь все это не важно, — сказал он. — Церковь живет по-прежнему».