-- Что ты называешь убежищем? -- сказал Мехмет. -- Мои жены отправятся к своим родственникам или к своим друзьям. Дети последують за ними или, если хочешь, останутся с нами. Я им дам денег.
-- Нет, нет, -- живо возразила Габиба: -- это невозможно. Между нами существуют преграды, которых не уничтожат никакие человеческие силы. Оставь у себя своих жен, своих детей. Деньгами ты от них не откупишься. Да, присутствие этих жешцин нас разлучает, но их изгнание нас не сблизит. Есть другие препятствия, и они неодолимы.
И, не дожидаясь ответа, она кинулась вон из комнаты, оставляя бея более огорченного, чем когда-нибудь.
Сильно было поражено все население гарема извистием, что нужно ехать на другой день, и не в горы, а в какия-то неведомые места. Сильно разыгралось праздное любопытство жен Мехмет-бея. Жаль им стало своих летних удовольствий, веселых разговоров с соседками, вечером, у колодца, под предлогом мытья белья. Жаль шумных сходок, когда далеко за полночь засиживаются мужчины и женщины, в своих отдельных палатках, и сквозь полотняную стенку перекидываются смехом и шутками; и всех этих удовольствий, давно ожиданных и украшенных ожиданием! Зато, какое широкое поле открылось предположениям! Мехмет сказал только, что султан запретил курдам выгонять свои стада в горы, что послушные курды останутся в степи. До сих пор все еще ясно, но к чему этот поспешный отъезд, к чему рассылать всех жен по разным местам? К чему запрещение брать с собой более двух служанок, и главное, к чему эта таинственность? Никто не смел спрашивать обо всем этом господина; одна Каджа, сердце которой не покорялось никаким соображениям, неожиданно воскликнула:
-- Но, мой повелитель, станешь ли ты навещать меня в моем убежище?
-- Я всех вас буду навещать по возможности.
-- Но тебя узнают, и тогда наша тайна будет открыта!
-- Нет, -- отвечал бей, -- в деревушке, где живет мой друг, мало жителей, и из них немногие меня знают. -- Впрочем, -- прибавил он как бы про себя: -- нечего мне щеголять в обыкновенной одежде, а переодетого меня сам черт не узнает.
Хотя эти слова были сказаны тихо, они не прошли мимо внимательного уха черкешенки: она робко подошла к нему и, пристально смотря на него своими ласковыми глазами, сказала умоляющим голосом: "Повелитель, не откажи мне в милости, которая для меня дороже жизни".
-- Если это вещь возможная, пожалуй, -- отвечал бей голосом более скучным, чем тронутым.