-- Что желаешь ты узнать, благородная госпожа?
-- Мою будущую судьбу.
Рука Каджи подверглась подробному рассмотрению.
-- Твоя жизнь так тесно связана с жизнью другого человека, что я не могу говорить иначе, как об обоих вас вмести.
-- О! Говори, умоляю тебя; о нем-то именно я тревожусь. Всегда ли он будет меня любить? Долго ли проживет? Буду ли я иметь счастье умереть в его объятиях?
-- Подожди, подожди немного: я не могу сказать тебе ничего, если ты мне не скажешь все его приметы. Ведь ты говоришь о мужчине. Молодь ли он? Велик ли ростом? Хорош ли собой? Как он одевается? Не припомнишь ли ты еще каких-нибудь примет? Наконец, как его имя?
-- Его имя! -- воскликнула Каджа торжественно: -- Я скорее умру, чем скажу это дорогое, священное имя! Но на прочие вопросы я могу отвечать.
И черкешенка принялась с жаром описывать гадальщице наружность бея. Она пустилась даже в самые мелкие подробности. Так она упомянула о пучке белых волос, замешавшемся в его черные кудри, и о ладанке из зеленого шелка, повешенной у него на шее.
-- Этот человек страстно тебя любит, -- сказала цыганка, -- и теперь о тебе думает. Ты его увидишь скоро, и он часто будет приезжать любоваться на твою красоту. Не унывай, благородная госпожа; я вижу твои мысли, твои желания. Ты достойно будешь награждена за твою преданность. Ты сама будешь назначать награды и получишь во сто раз больше, чем желала. Вот и все, а теперь прощай.
Цыганка хотела удалиться, обменявшись с черкешенкой многозначительным взглядом, который не ускользнул от внимания Габибы. Но ее окружили все домочадцы, желая узнать каждый свою судьбу. Потом цыганкам подали ужин, и вечер кончился веселой пляской.