На другой день в дом, где жили жены бея, явились новые гости, и Каджа, давно желавшая поселить в Мехмет-бее недоверие к своей молчаливой подруге, нашла в этом посещении прекрасный предлог для сплетней. Эти гости были западные путешественники, франки; между ними находились три женщины: маленькая девочка, ее мать и горничная. Прошел слух, что одна из этих женщин умеет лечить, и что на ее пути хромые становятся на ноги и слепые прозревают. Одна из хозяек дома тут кстати вспомнила, что она уже несколько лет больна: она захотела посоветоваться с франкской дамой, которая была не кто иная, как я сама. Я явилась тотчас к моей пациентке. Прописавши ей что следует, я сошла в нижние комнаты, где Каджа и Габиба поднесли мне кофе, и я заметила, что черкешенка пришла в сильное удивление, когда Габиба подала мне чашку и заговорила со мной на языке, совершенно непонятном для всех присутствующих. Вот что Габиба сказала мне на чистейшем французском языке: "Когда вы воротитесь в Константинополь, потрудитесь довести до сведения датского посланника, что его соотечественница, дочь одного из агентов его правительства в Азии, содержится в плену у начальника того племени, которому Порта недавно запретила выгонять свои стада в горы. Наш посланник может прямо вытребовать меня от моего господина". -- "Я конечно исполню ваше поручение, -- отвечала я, -- но как зовут вашего господина?" "Его зовут, -- отвечала Габиба после минутного колебания, -- именем пророка". -- "Где же он теперь находится?" -- "Я не хотела бы, чтобы его искали, не хотела б даже, чтобы знали, где я скрываюсь. Пусть наш посланник отнесется к духовному главе курдов, живущему в Константинополе: он передаст его требование моему господину, не подвергая его опасности. Моя благодарность и благодарность бедного моего отца будут принадлежать вам навеки". Я кивнула ей головой и через несколько минут наша кавалькада понеслась далее, и не раз оборачивалась я, чтобы еще раз взглянуть на Габибу.

Наш разговор ограничился немногими словами, приведенными мной и непонятными для черкешенки. Но она возымела твердое намерение рассказать этот случай по-своему, когда увидит бея. Вскоре ей для этого представился удобный случай. Два дня после посещения франкских путешественников, старый нищий постучался в двери нашего турка. Хозяин сам впустил нищего в кухню, бережно запер дверь за собой, и молча повел его на женскую половину, в комнату своих гостей. Тут старик стряхнул с себя свои лохмотья, сбросил белую бороду и грязную чалму, и обнаружил стройный стан и благородные черты курдского князя. Габиба не сказала ни слова, зато Каджа вскрикнула от удивления и радости, и в один прыжок очутилась на шее у князя. "Тише, тише, -- повторял Мехмет-бей нетерпеливым голосом: -- Вот я опять надену бороду, чтобы меня оставили в покое". -- "Недобрый! -- кричала Каджа, -- Недобрый! Издевается над бедной женой, которая день и ночь убивается о нем. Но что с тобой мой повелитель? Ты как будто недоволен чем-то? Ради самого Бога, не пугай меня, моя радость. Какая причина?.."

Действительно, лицо Мехмета могло внушить беспокойство: оно было озарено тем внутренним огнем, который оставляет после себя гнев, как промчившаяся буря оставляет на море волны. Он расхаживал взад и вперед по комнате, то скрещивая руки, то опуская их, как бы чувствуя неодолимую потребность движения, и стараясь сколько-нибудь заглушить быстрой ходьбой внутреннее волнение. Прежде чем он отвечал на вопрос Каджи, Мехмет взглянул на Габибу. Она, как и всегда, сидела поодаль у окна, но на этот раз с видимым любопытством следила за разговором, хотя в него и не вмешивалась. Мехмет очевидно остался доволен выражением ее лица, потому что сам как-будто повеселел. На губах его даже мелькнула улыбка, когда он отвечал: "Да, в самом диле, я расстроен, я раздосадован, и есть от чего. Я хотел быть здесь с утра, и меня задержала не совсем веселая встреча".

-- Какая-нибудь неприятная стычка? -- робко спросила Каджа.

-- Очень неприятная, потому что я был принужден пробраться сюда в этих лохмотьях. А бедный Сеид... Каджа! Пойди-ка, закажи мне ужин, а я покуда поговорю наедине с Габибой.

Каджа поклонилась и вышла, по-видимому нисколько не обиженная такой неучтивостью. Далеко ли она ушла? Этого я не знаю, но Мехмет, неподозрительный от природы, был убежден, что она занята ужином, и тотчас заговорил с Габибой, к которой он имел полное доверие Он рассказал ей, что утром отправился на свидание к ней в сопровождении четырех слуг, и что на них напал взвод кавасов, по-видимому знавших наперед, по какой дороге они проедут. Борьба была непродолжительна: двое спутников бея остались на месте, а третий, Сеид, был схвачен солдатами, которые, увидев у него на шее зеленую ладанку, пришли в неистовый восторг и закричали, что поймали курдского бея. Мехмет воспользовался их ошибкой, чтобы спасти себя бегством. -- "Но, -- продолжал он: -- я не понимаю глупости этих людей. Как могли они ошибиться так грубо? К какой стати накинулись они на этого бедного Сеида, который вовсе на меня не похож; я за него боюсь, его рано или поздно узнают. Но тут есть тайна, которая меня тревожит".

-- И в самом деле, господин, ты окружен многими; между ними могут быть предатели. Будь осторожен: не забывай опасности ни днем, ни ночью, а главное, приезжай сюда как можно реже. Я это говорю не потому, чтобы мне не хотелось тебя видеть, а потому что совесть запрещает мне молчать, когда я вижу, что тебе грозит беда.

Мехмет напрасно старался выпытать у нее что-нибудь более положительное. "Ты забываешь, -- сказал он с грустной улыбкой, -- что я могу тебя видеть только здесь, и что я не могу отказаться от этого счастья из-ва неясных твоих намеков. Покуда это будет не сверх человеческих сил, я все-таки буду ездить сюда как можно чаще".

-- Если так, -- вовразила Габиба, -- мои старания напрасны, и я могу только молить Бога о тебе.

-- Какого Бога? -- живо перебил ее Мехмет, надеясь, что Габиба проговорится.