"О, батюшка, батюшка!
-- Милое дитя...
Глубокое молчаніе... Лампа погасла, луна бросаетъ на стекло окошка три блѣдные луча; потомъ часы бьютъ полночь. Молодая дѣвушка давно уже спитъ или только дремлетъ. Что же касается до молодаго глупца, онъ скачетъ въ почтовой коляскѣ но дорогѣ въ Сна, и въ два часа утра входитъ въ гостинницу безъ денегъ и даже безъ росписки, которую приготовилъ ему старый венгерецъ, но довольный, но нетерпѣливый возвратиться на завтра въ Совеньеръ. На другой день онъ пустился по дорогѣ въ Парижъ; онъ получилъ изъ Франціи письмо: отецъ его былъ при смерти.
IV.
Въ 1780 году Парижъ былъ тоже, что и теперь -- Содомъ Европы, горнило сильныхъ и новыхъ умовъ въ безпрерывномъ кипѣніи, пандемоніумъ философовъ, экономистовъ, болтуновъ и бумагомарателей, бездна, въ которую вербовалась черная шайка разрушителей троновъ и алтарей: короче, Парижъ былъ Титанъ, лежавшій въ грязи, раздавленный подъ каменною горою, но готовый потрясти міръ малѣйшимъ своимъ движеніемъ... И однакоже тамъ танцовали съ такимъ же усердіемъ какъ и нынѣ, только танцовали въ штанахъ и-фижмахъ, съ мушками и съ пудрою, что впрочемъ ничуть не мѣшало mademoiselle Арнульдъ быть самымъ умнымъ, самымъ любезнымъ. самымъ дерзкимъ лицемъ своего вѣка; господину Мирабо краснорѣчивѣйшимъ негодяемъ изъ тѣхъ, которые наносятъ вредъ женщинѣ и монархіи, а прекрасной, цвѣтущей Ламбалль самымъ бѣлымъ цвѣткомъ, какой только распускался когда либо въ цвѣтникѣ, цвѣткомъ, котораго когда либо сѣмена санкюлота изъ бѣлаго дѣлали впослѣдствіи краснымъ...
И такъ были танцы въ Парижѣ, въ предмѣстіи Сенъ-Жерменя, въ улицѣ Вареннь, у одной знатной вдовы, которая выдавала замужъ дочь свою: это былъ свадебный балъ,-- великолѣпный пиръ, буфеты, наваленные въ три этажа, огромныя комнаты, живописныя изображены a la Boucher, куча маркизовъ, толпа графовъ, лѣсъ шпагъ, дождь синихъ кордоновъ, градъ красныхъ коблуковъ, шаконны {Старинный танецъ.} минуэты, бириби {Родъ Италіянской картежной игры.} фараонъ, бездна серебра, бездна ума, бездна неблагопристойности. Малютка, чудо красоты, однимъ словомъ новобрачная, была бѣдная молодая дѣвушка, очень неловкая, очень невинная, еще не забывшая своего апостольника, дѣвочка, которую вытащили изъ монастыря, что бы нарумянить, какъ старуху и поставить, какъ жемчужину на длинный корпусъ, и впрятать въ фижмы въ восемь или десять локтей ширины. Со всѣмъ тѣмъ она была прекрасна, немного блѣдновата, несмотря на свои румяны и свои восьмнадцать лѣтъ, и происходила изъ хорошей фамиліи. Она носила d'or à la vivre d'azur, mise en bande par aucuns d'or à la bande vivrée d'azur... все, что только есть самаго безполезнаго и самаго безтолковаго въ блазонической матеріи (en matière blazonique), все это при Графской коронѣ и двухъ стахъ тысячахъ ливровъ приданаго: это была, мнѣ кажется, Лабонъ-Мореверъ. Что же касается до жениха, про него говорили, что у него было больше предковъ, нежели ефимковъ, и что онъ для того только женился, чтобы поправить балансъ, ибо въ женщинахъ онъ любилъ одну только кожу, которая непременно должна быть нѣжна и бѣла. Что касается до сердца, онъ объ немъ заботился не болѣе, какъ о корѣ померанца или объ орѣховой скорлупѣ. Онъ обыкновенно говаривалъ, что польза, получаемая отъ женщинъ, не равняется вреду, который онѣ намъ причиняютъ, и что, сверхъ того, съ ними всегда что нибудь да теряешь: или свое время, если онѣ любятъ насъ изъ тщеславія, или деньги, когда онѣ выходятъ за насъ по разсчету, или здоровье, когда онѣ приковываютъ насъ къ себѣ любовію. Это не значитъ, чтобы онъ зналъ тысячи женщинъ, но одна или двѣ, которыхъ онъ хорошо изучилъ и разсмотрѣлъ, дали ему объ этомъ предметѣ лучшее понятіе, нежели какое могло бы доставить обладаніе цѣлымъ гаремомъ.
Впрочемъ это былъ очень любезный, ловкій малой, и большой оригиналъ; человѣкъ, который готовъ былъ отдать двадцать парижанокъ за одну Англійскую лошадь, и всю литературу осьмнадцатаго столѣтія за три неизвѣстныхъ стишка какого нибудь пріятеля гг. Панжей. Въ этотъ вечеръ онъ танцовалъ мало, а игралъ много, и между тѣмъ какъ его жена переходила изъ рукъ въ руки, бѣгала сломя голову, толкалась, вертѣлась и прыгала до того, что задохнулась и растеряла свои подвязки, онъ сыпалъ полными горстями золото на игорный столикъ.
Наконецъ, къ полночи, новобрачная удалилась въ свою комнату съ матерью и женщинами. Когда она ушла, мѣсто ея долго оставалось еще за дюжиною взбѣсившихся маркизъ, которыя танцовали до упаду; но усталость наконецъ прогнала танцоровъ и танцорокъ. Все изчезло, и оркестръ и свѣчи. Даже игроки, обыкновенно составляющіе собою самое упорное и упрямое племя, мало-по-малу удаляясь изъ рядовъ, уходили одинъ за однимъ и, наконецъ, всѣ оставили залу, всѣ... кромѣ двухъ, и эти два... играли не въ карты, но въ кости, и находились въ самомъ пылу игры, и потому хотѣли скоро выйдти.
"Чортъ возми, пропадай Графиня, и все приданое. Тысячу луидоровъ, маркизъ?
-- Очень хорошо, бросай кости,-- три, пять; проиграно.