Тут выходят на сцену новые лица, всё с пренелепыми фамилиями: Савицкий, Долинин, Леванин, Вилланов, Трунин и пр. Наконец, Алинский отправляется путешествовать, и обе последние части наполнены описанием его путешествия: ясное подражание "Тоске по родине" г. Загоскина! Но если в "Тоске" Англия и Испания точно как будто списаны с какой-нибудь картинки на табакерке, то в "Гусаре" они списаны с знаменитой картины суздальской работы: "Как в Москве слона показывают". К счастию, в "Гусаре" нет ни одного лакея, который приходил бы к барину из лондонской таверны с разбитою рожею и тем поддерживал бы в чужой земле славу русской народности.5 В Неаполе Алинский увидел девушку да тут же сразу и почал ее обожать, закричав благим матом: Это она! Но вдруг его кто-то ударил камнем в голову. Отец девушки, русский генерал, поднял его и перенес к себе в дом. Он выздоровел при помощи доктора Смертина, сблизился с "божественною Елисаветою" и полюбил ее "не той буйной страстью, которая бы могла оскорбить ее, но живой и чистой привязанностью, связывающей души невинными узами, коих не может разорвать ни пространство, ни время". В самом деле, Алинский, зная, что отец его крали но отдает ее за него, потому что просватал ее за сына соседа, когда еще ее не было на свете,-- как-то забывшись, доказал невинность своей любви к Елисавете тем, что сделал ее матерью... Такова чистота нравов и идеальность любви в "сычевских" романах! Между тем итальянец, соперник Алинского, по любви к Елисавете, подкупает разбойников, чтоб убить Валериана, но Владимир, который, бог знает как, очутился тут, подслушивает заговор и хочет застрелить итальянца; однако ж, попав, вместо его, в одного из разбойников, в бешенстве восклицает: "Смерть и ад! я промахнулся!" и, "яростно засверкав глазами, убегает домой". Там на досуге он обдумывает план, как спасти Алинского, и, подсыпав ему в питье сонного порошка, увозит его с Долинским верст за сто, а когда тот проснулся, то показывает ему письмо, будто бы от сестер его, в котором они зовут его скорей домой, говоря, что отец их при смерти. Алинский впросонках не отличил почерка Долинского от руки сестер и поверил. Между тем Теннины (отец и мать Елисаветы) тоже уезжают в Россию. Отец, узнав о беременности дочери, бросился за длинным кинжалом, висевшим на стене, а Вилланов бросился между им и дочерью, "но он с зверством поверг примирителя на пол". Однако он не убил дочери, только прогнал ее, а великодушный Вилланов отвез ее к своей тетке. Затем Вилланов поехал в деревню Алинского. "Однажды",-- говорит сочинитель, "величественна и прекрасна в своей задумчивости, сидела Елена в одном из таковых мест", с нравоучительною книжкою в руках (вероятно, с каким-нибудь сочинением Б. М. Федорова), как вдруг Вилланов вышел из-за дерева, стоя за которым любовался "юною девою". Елена -- "ах!" и в обморок, а он к реке и, с прибежавшею Антониною, ну приводить ее в чувство. Когда обе девушки ушли, Вилланов, сложа руки, сказал "зловещим" голосом: "Стыд, позор, несчастье -- вот жребий ваш!.. Мщение, ужасное мщение мое должно совершиться!.." Видите ли, в чем дело: он хочет обольстить обеих девушек, чтоб отмстить Алинскому за его бесчестный поступок с Елисаветою Тенниною... Вот каково благородство чувств у героев сычевских романов!.. Разумеется, объяснение с Алинским предупреждает лакейское мщение,-- и Алинский женится на Елисавете, Вилланов на Елене, а Савицкий на Антонине. Между тем Наталья-дворянка умерла, поперхнувшись длинным монологом и оставив Владимиру пакет, в котором заключалось объяснение тайны его рождения. Тайна эта состояла в том, что отец Валериана был двоеженец и прежде Зверовой был женат на Наталье-дворянке, а Владимир был его сын. Наконец, Владимир умер, не открыв свету тайны своего рождения и, по великодушию, не воспользовавшись правами своего рождения,-- умер разносчиком, с коробом за плечьми и с предлинным монологом на устах. В заключение романа кто-то из действующих лиц предлагает за что-то тост. "В мгновение бокалы запенились шампанским. Прекрасны были эти бокалы, поднятые вдруг всеми присутствующими под это долгое ура, сопровождаемое народным гимном, которое (т. е. народный гимн) заиграл в ту минуту оркестр. Прекрасно было это ура, которое и я повторяю вместе с гг. читателями, и -- конец".6
Ну, не правы ли мы, читатели: кто из вас хоть за премию в миллион возьмется написать подобную штуку? Попытайтесь для шутки -- будет нелепо, но нисколько не забавно, только скучно. Вот отчего вымощенные, гладко и прилично написанные произведения золотой посредственности, эти книги, ни умные, ни глупые, а так -- середка наполовине, -- наводят скуку и повергают в апатическое усыпление, не доставляя никакого, даже отрицательного, удовольствия, особенно если они еще пропитаны китайскою моралью. Кто же от природы назначен для сочинений такого рода, того всегда будут читать с удовольствием и умные люди, которым есть досуг и время добродушно потешаться над невинною глупостью... Заставить бы их читать ex officio {по обязанности (латин.). -- Ред. } от доски до доски каждое произведение сычевской литературы да еще и отдавать отчет публике о каждом из них: отбилась бы охота!..
1. "Отеч. записки" 1841, т. XIV, No 2 (ценз. разр. 1/II), отд. VI, стр. 42--48. Без подписи.
Принадлежность рецензии Белинскому установлена В. С. Спиридоновым (см. ПссБ, т. XIII, стр. 61--67, примеч. 1105).
2. О "фризурной литературе" см. ИАН, т. III, примеч. 823.
3. "Ивангое" ("Айвенго") и "Сен-Ронанские воды" -- романы В. Скотта; "Путеводитель в пустыне, или Озеро-море" -- роман Ф. Купера; "Иван Выжигин" -- роман Ф. Булгарина; "Черная женщина" -- роман Греча; "Танька, разбойница растокинская, или Царские терема" -- лубочная повесть.
4 "Английский милорд" -- роман Матвея Комарова (см. примеч. 351, 3431); "Гуак, или Непреоборимая верность" -- лубочная повесть.
5. Намек на роман M. H. Загоскина "Тоска по родине". См. ИАН, т. III, стр. 300.
6. В настоящей и приведенных выше цитатах из "Гусара" имеются мелкие погрешности против текста подлинника. Курсивы Белинского.