Из выписок, приведенных выше, читатели, между прочим, вероятно, заметили, что роман Б. М. Ф(Ѳ)едорова написан плавным, высокоторжественным слогом, каким нынешнее развратное человечество уж не пишет. Что прикажете делать? В наше время, когда некоторые дерзкие люди осмеливаются говорить, что будто и литература и язык русский значительно шагнули вперед, Б. М. Ф(Ѳ)едоров всё еще придерживается старины и округляет свои периоды по методе "карамзинской речи", не обращая внимания на то, что сам Карамзин, после прозы Пушкина, не стал бы писать так, как писал в свое время. Эта метода, как всякому известно, заключается в употреблении разного рода реторических фигур и в особенном расположении слов, по которому причастия и прилагательные имена ставятся весьма часто после существительных. Вот образчики ее у Б. М. Ф(Ѳ)едорова: "Взирая на старца, плачущего о злополучном отечестве, плакали и воеводы московские". -- "Тонненберг невинному сердцу льстил так приятно, что прелестное личико Минны невольно обращалось к нему, как цветок, по разлуке с солнцем тоскующий". -- "Фимиам лести приятен только тогда, когда слегка и нечаянно доходит до нас, как ветерок, с цветков долетающий". -- "Тогда-то дни и ночи несчастная проводила в молитве, чтоб умилостивить небо за супруга виновного". -- "Печать тления изобразилась на лице прекрасном"... и т. д.
При всем нашем уважении к почтеннейшему Б. М. Ф(Ѳ)едорову, мы, не имея обыкновения занимать читателей вздором, как бы он ни был забавен,-- ни за что не распространились бы так о "Князе Курбском", если б в предисловии к этому роману не было строк весьма замечательных:
Многие знаменитые литераторы и любители словесности одобряли труд мой, в котором видели начатки русского исторического романа (?!??..).
Вот куда метнул почтеннейший Борис Михайлович! Начатки русского исторического романа -- шутка!.. И в чем же эти начатки?.. В неверном и пошлом до невероятности пересказе некоторых исторических событий, с примесью пустяков собственного изделия сочинителя! Любопытно было бы услышать от самих знаменитых литераторов и любителей словесности, как и с какою миною отзывались они о романе почтеннейшего Бориса Михайловича?.. Не желая, чтоб "скромное" предисловие сочинителя ввело кого-нибудь в заблуждение, мы сочли долгом показать читателям "сочинение", в котором "многие видели начатки русского исторического романа", в полном и настоящем его блеске и, с своей стороны, повторяем, что не видели в романе Б. М. Ф(Ѳ)едорова ничего, кроме в высшей степени неудачного порождения невероятных, но, увы, бесполезных усилий бесталантности...
Сочинитель, как видно, страстно влюбленный в свое хворое детище, не ограничился в предисловии тем, что мы выписали. С чувством рассказывает он, как двадцать с лишком лет сочинял "Курбского" и какие препятствия, соединенные с воспоминанием горестных для сочинителя потерь, замедляли появление романа, в котором, как говорит он, принимали участие (?), многие любезные сердцу сочинителя особы. "Князь Курбский взял такую долю в моей жизни,-- заключает Б. М. Ф(0)едоров,-- что я должен бы написать повесть о моем романе. Многие ожидали его появления, но мысль о тех из них, которых уже нет, несколько раз останавливала надолго мой труд; без них тяжело мне было оканчивать историческую картину, которая была предметом их внимания, участия, заботливости!" Покойники, видно, в самом деле были добрые люди, и нет ничего странного, что Борис Михайлович так горько о них сокрушается: он потерял в них, может быть, единственных своих читателей!
"Сочинение" испещрено эпиграфами, которые, вместе взятые, представляют живое подобие так называемых "российских песенников", где рядом с стихами Пушкина безграмотные издатели помещают нелепые вирши разных темных стихоплетов. Напечатано оно на сероватой бумаге, с чрезвычайными ошибками, и посвящено памяти княгини Юсуповой, H. M. Карамзина и А. С. Шишкова, "благотворивших сочинителю". Словом, в романе соблюдены все как внешние, так и внутренние условия, требуемые от книги публикою, которая запасается умственною пищею от брадатых букинистов, разносящих по лицу России творения, не принимаемые в порядочных книжных лавках.
1. "Отеч. записки" 1843, т. XXIX, No 7 (ценз. разр. 30/VI), отд. VI, стр. 10--17. Без подписи.
Белинский в точение всей своей деятельности был беспощаден к Б. М. Федорову, как бездарному писателю и сообщнику Ф. В. Булгарина по шпионажу и доносам. С своей стороны и Б. М. Федоров буквально кипел ненавистью к Белинскому и "Отеч. запискам", аккуратно делая из них выписки "преступных" мест. В своей записке "Социализм, коммунизм и пантеизм в России за последнее 25-летие", поданной в марте 1846 года Л. В. Дубельту, Булгарин писал: "Есть в Петербурге старинный литератор Б. М. Федоров... Он человек честный, благородный, без упрека и истинный патриот, преданный церкви и престолу. Он собирает все выписки из "Отечественных записок". У него семь корзин с выписками, методически расположенными, с заглавиями: противу бога, противу христианства, противу государя, противу самодержавия, противу нравственности и т. п." (М. К. Лемке. "Николаевские жандармы и литература 1826--1855 гг.". Изд. 2, СПб., 1909, стр. 309). По требованию III отделения Б. М. Федоров представил туда свой материал, который состоял главным образом из выписок из статей Белинского. В вину последнему, между прочим, ставилось: унижение русского характера и славы предков, превратное представление русской истории и т. п. (там же, стр. 312--314). Кроме того, Б. М. Федоров снабжал своими выписками попечителя учебного округа М. Н. Мусина-Пушкина. А. В. Никитенко писал об этом: "Мы узнали, из какого источника почерпает Мусин-Пушкин свои мнения о русской литературе. Он заимствует их у Б. М. Федорова, несчастного автора детских книжонок, обруганного всеми журналами. Жажда мести увлекла его к доносам, на которые он и прежде уже покушался. Теперь же он окончательно определился в шпионы к казанскому хану и руководит его суждениями о всех вопросах современной русской образованности" ("Записки и дневник", изд. 2-е, т. I, СПб., 1904, стр. 364). После этих сведений становятся понятными слова Белинского сказанные в небольшой рецензии на "Сто новых детских повестей" Шмита в переводе Б. М. Федорова, написанной через девять месяцев после настоящей рецензии: "Я не засыпаю за сочинениями г. Б. Федорова и не вижу во сне, навеянном ими, самолюбивой и жалкой бесталантности, которая ведет подробнейший журнал всего, что кажется ей преступлениями в ее противниках, и готова прислуживаться им всякому" (ИАН, т. IX). Б. М. Федоров изливал свою злобу против Белинского и в печати. В первом томе "Русской беседы", вышедшем в 1841 г., он напечатал басню "Комар", где изображен Белинский под видом "заносчивого и хвастливого" критика Пигмейкина. Эту басню Белинский полностью перепечатал в своей рецензии на "Русскую беседу" (ИАН, т. V, No 47).
2. Публикация романа Б. М. Федорова "Князь Курбский" началась в 1825 г. См. ИАН, т. VI, примеч. 5164.
3. В этой и последующих цитатах из романа Федорова курсив, как и иронические замечания в скобках, Белинского.