Как-то легче становится, когда я пишу к тебе. Душа рада страдать: есть какое-то упоение для нее в страдании; но организм утомляется, и потому если я не пишу, то впадаю на минуты в сухость, в скуку; тогда вдруг вспоминаю слово, движение -- и на глазах навертываются слезы, а рука тянется невольно к перу.
Она вспомнила обо мне накануне смерти; спасибо тебе, что ты не забыл об этом сказать мне.
Прежде она любила фантазировать о своей смерти, а перед смертью стала бояться ее, стала бояться даже заснуть. Я понимаю это так: прежде еще была надежда на выздоровление, бессознательная надежда; надежда кончилась -- и страх овладел душою. Этот страх для меня есть доказательство, что неестественно душе помириться с мыслию об уничтожении и любовь к жизни здесь есть любовь вообще к жизни, к беспрерывному, нескончаемому существованию. Равнодушие к смерти есть конец жизни. Бесстрашное спокойствие неестественно. Таинство гроба ужасно: перед ним содрогается все живущее, всякая душа, как бы ни была она огромна, глубока и просветленна. Великий переход совершается с страданием. В страдании родится человек, в страдании и умирает. Право существования должно купить дорогою ценою. В этом я вижу доказательство того, что жизнь есть великое благо. Что достается легко -- то ничего и не стоит. Желание смерти показывает самое ложное и призрачное состояние духа. Те жестоко ошибаются, которые думают, что умереть легко, когда сильна вера в личное бессмертие: жизнь должна быть дорога каждую минуту, потому что и там и здесь -- жизнь одна, и кто не любит здешней жизни, тот не найдет и будущей. Отвержение здешней жизни есть отвержение всякого бытия. Для духа нет места, нет отечества: дух везде равен самому себе. Человеку сродно желать лучшего; стремление туда понятно как момент; как момент понятно и охлаждение к здешней жизни. Но кто примет момент за непреложную истину, за нормальное состояние -- тот жестоко заблуждается. На краю могилы, занесши одну ногу в гроб, в страшных мучениях и с полною верою в бессмертие буду скорбеть о земной жизни, и смерть не уведет, а оторвет меня от ней. Без глубокой, страдательной любви к земной жизни мне непонятна жизнь по ту сторону гроба. "Жить, жить -- во что бы то ни стало!" -- восклицал с страшным движением умирающий Гофман 12. Во времена оны -- это было бы для меня признаком души слабой и ннчтожпой, теперь я вижу в этом силу.
Надо подумать, как поступить с Николаем 13. Ведь ему надо же все узнать; ведь он узнает же все и сам. Приготовлять его к этому -- странно: он все поймет. Не знаю, написать ли к Константину Аксакову, который теперь в Люцерне, или написать в Удеревку 14, к Санечке. Что тут делать?
Боже, что будет с бедною Варварою Александровною, и как вы уведомите ее об этом? Ей будет тяжелее всех вас: есть какое-то утешение быть при последних минутах умирающего, по крайней мере, нет ничего мучительнее и ужаснее, как мысль -- я был тогда далеко -- он умер без меня!..
Повесть "Флейта" 15 нынче будет переписана, а завтра пошлется. Прощай, мой милый. Скажи мне -- в каком ты состоянии находишься?
40. А. В. КОЛЬЦОВУ
25 августа или 5 сентября 1838. Москва
<...> твоей нет пьески во 2 No "Современника"; она будет напечатана в 7 No "Наблюдателя" <...> 1