Кончив с литературою, обратимся опять к публике. Какое это неопределенное слово -- "публика"! Что это такое? Собрание людей, которые с сентября до марта каждого года покупают книги и подписываются на журналы, а в остальное время года, на досуге, читают купленное? Говорят, наша публика больше всего требует от журналов критики. Справедливо ли это? Да -- отчасти, потому что больше всего любит она сказочки легкого и веселого содержания да стишки, не слишком хорошие, не слишком плохие, так, чтоб была середка на половине, а после их -- и критику. Но что разумеют у нас под словом "критика?" Статью, в которой "славно отделали" того или другого; статью, в которой автор много наговорцил ничего не сказав, и если наговорил плавно, легко и так гладко, что нельзя споткнуться на мысли, не над чем задуматься и подумать, то критика хоть куда! Появляется в журнаде статья -- плод глубокого убеждения, горячего чувства, выражение тех внутренних духовных интересов, которые занимают все существо человека наяву, тревожат его сон, отрывают его от выгод внешней жизни, от забот о своем житейском благосостоянии, заставляют его приносить в жертву всю свою жизнь, все удобства в настоящем, все надежды в будущем -- в статье -- новые взгляды, невысказанные прежде идеи, -- и что же? -- на нее смотрят холодно, против нее кричат; один недоволен тем, что она длинна (потому что ему некогда читать длинных статей); другой сердит на то, что она заставляет думать (а он любит читать после обеда, для забавы и споспешествования пищеварению); третий кричит, что автор начал издалека и о главном предмете сказал меньше, чем о побочных, относящихся к нему предметах. Положим, что некоторые из этих обвинений и справедливы, что в статье есть недостатки, и даже очень важные; но разве горячее чувство, живое изложение, дельность и новость мыслей не в состоянии выкупить этих недостатков! Разве таких статей так много, что вы можете выбирать только лучшее из хорошего? -- Ничего не бывало! в слухе вашем еще в первый раз раздается свежий голос; в первый раз слышите вы человека, который высказывает вам то, о чем он много думал, что горячо любил, чему пламенно верил, чем исключительно жил... Да если иная статья и понравится всем безусловно, то не собственным достоинством, которое бы все поняли и оценили, а так как-то, случайно: потому что обругай ее какой-нибудь литературный торгаш -- все ему поверят; а если автор статьи ответит торгашу, опять все поверят автору -- до нового ругательства со стороны торгаша... Тут не берется в расчет ни талант, ни личность, ни безукоризненность деятельности и жизни, ни убеждение, ни чувство, ни ум: мнение всегда в пользу того, кто в полемической перепалке последний остался на арене, то есть чья статья осталась без ответа.
И чего ожидать от толпы, если и от людей образованных и благонамеренных слышатся иногда такие упреки литераторам и такие упреки критике, что вполне понимаешь тщету и ничтожество всякой известности, пустоту всякой деятельности и из глубины души восклицаешь: "Не из чего хлопотать, не для чего тратить время и силы!" Так, например, нам случалось слышать упреки "Отечественным запискам" именно от образованных и благонамеренных людей, впрочем высоко ценящих это издание383, -- за что бы вы думали? -- за то, что "Отечественные записки" Пушкина называют мировым поэтом, в произведениях Гоголя видят гениальную, творческую деятельность, а в его "Ревизоре" -- великое художественное создание... Что же оскорбляет этих, впрочем, умных и благородных людей в наших похвалах? -- их, говорят они, преувеличенность. Прекрасно! Но, милостивые государи, не противоречите ли вы сами себе, если, отнимая у журнала право самостоятельного взгляда на предметы, тем не менее хочете пользоваться сами этим правом? Почему же вы должны иметь свой образ мыслей, а журнал не должен иметь его? Неужели, произнося о чем-нибудь свое суждение, журнал должен соображаться с мнением г. А., г. В., г. С. и т. д. или бегать к тому и другому, спрашивать их: "Как прикажете написать вот о том или этом?" Ведь вы сами согласны в искренности, в неподкупности наших отзывов о помянутых писателях; почему же могут вас оскорблять эти отзывы? Вы находите их произвольными? но вам представляются причины, на которых они основаны, доказательства, которыми они подтверждаются. Но эти причины и доказательства, может быть, кажутся вам не довольно основательными и достаточными? В таком случае вы имеете полное право не согласиться с ними, но ни в каком случае не имеете права запрещать журналу иметь свой взгляд на предметы, свое убеждение и во всяком случае должны уважать журнал с независимым мнением и самобытною мыслию, хотя бы и противоположными вашим, и отличить его от журналов, в которых нет ни мнения, ни мысли... Некоторые называют похвалы "Отечественных записок" Пушкину и Гоголю пристрастными. Что отвечать на это? Если это пристрастие к лицам -- оно не извинительно, предосудительно, -- и как же "Отечественным запискам" оправдаться в нем перед такими людьми, для которых ничего не говорит за себя само дело, для которых немо свидетельство горячего чувства, благородного одушевления? Пусть подумают они хоть о том, что Пушкина давно уже нет на свете, и что он поэтому не может быть ни вреден, ни полезен журналу; и что сочинений Гоголя они не встречали еще в "Отечественных записках". Если же это пристрастие к сочинениям, то уважьте его, ибо если это и пристрастие, то пристрастие благородное и, к несчастию, столь редкое в нашем холодном обществе, пристрастном только к выгодам внешней, материальной жизни, деньгам -- и в нашей журналистике, пристрастной только к подписчикам и выгодному сбыту своих изделий... А говорить ли о защитниках своей литературы и своих "сочинителей", которые как будто лично оскорблены отзывами "Отечественных записок" о Марлинском?..386 Попробуйте растолковать им, что если б журнал был и неправ в мнении о сем сочинителе, то за ним все-таки остается право свободного и самобытного взгляда на всевозможных сочинителей; что журнал не обязан льстить толпе, повторяя ее устарелые мнения, и что Amicus Plato, sed magis arnica Veritas {Платон (мне) друг, но еще больший (мне) друг истина. -- Ред. }. Смешно и досадно, что у нас еще надо толковать о таких простых и обыкновенных понятиях, о которых уже не толкуют ни в одной литературе... Да, мы начали с конца, а не с начала: мы вздумали "критиковать", не объяснив сперва, что такое "критика" и чем она отличается от полемики, от журнальных перебранок, от журнального пересыпанья из пустого в порожнее. Мы начали издавать книги, не позаботившись растолковать сперва, что такое книга и чем она отличается от колоды карт...
Хорошо также, например, обвинение против "Отечественных записок" за употребление непонятных слов, именно: бесконечное, конечное, абсолютное, субъективное, объективное, индивидуум, индивидуальное. Право, мы не шутим! Иной, пожалуй, скажет, что эти слова употреблялись еще в "Вестнике Европы", в "Мнемозине", в "Московском вестнике", в "Атенее", в "Телеграфе" и пр., были всем понятны назад тому двадцать лет и не возбуждали ничьего ни удивления, ни негодования... Увы! что делать! до сих пор мы жарко верили прогрессу как ходу вперед, а теперь приходится нам поверить прогрессу как попятному движению назад... Да, теперь уже многого не понимают из того, что еще недавно очень хорошо понимали!.. А все благодаря журналам с "раздирательными" остротами и "уморительно смешными" повестями!.. Сверх упомянутых слов, "Отечественные записки" употребляют еще следующие, до них никем не употреблявшиеся (в том значении, в каком они принимают их) и неслыханные слова: непосредственный, непосредственность, имманентный, особный, обособление, замкнутый в самом себе, замкнутость, созерцание, момент, определение, отрицание, абстрактный, абстрактность, рефлексия, конкретный, конкретность, и пр. В Германии, например, эти слова употребляются даже в разговорах между образованными людьми, и новое слово, выражающее новую мысль, почитается приобретением, успехом, шагом вперед {Впрочем, эти "непонятные" слова со дня на день становятся для всех понятными из употребления. Хотя "Отечественные записки" всегда употребляли их с объяснением и в тексте, и в выносках, но скоро они поговорят об этих словах в отдельной большой статье, чтоб сделать их ясными, как дважды два -- четыре. }. У нас на это смотрят навыворот, то есть задом наперед, -- и всего грустнее причина этого: у нас хотят читать для забавы, а не для умственного наслаждения, глазами -- а не умом -- требуют чего-нибудь легкого и пустого, а не такого, что вызывало бы на размышление, погружало в созерцание высшей, идеальной жизни. И как же иначе? подумать лень и некогда, а если не подумать -- непонятно; непонятное же оскорбляет всякое мелкое самолюбие. Слово отражает мысль: непонятна мысль -- непонятно и слово, а мыслей у нас боятся больше всего, потому что они требуют слишком тяжелой и непривычной для многих работы -- размышления. И можно ли ожидать, чтоб все наши читатели понимали все эти хитрости, если те, которые снабжают его умственною пищею, с удивительным добродушием сознаются в своем неведении?.. Найдите в Германии хоть одного ученика из средних учебных заведений, который не понимал бы, что такое вещь по себе (Ding an sich) и вещь для себя (Ding fur sich); а у нас эти слова становят в тупик многих "опекунов языка" и возбуждают смех во многих "любимцах публики", они даже не умеют и переписать их, ибо вместо fur sich пишут zu sich {К себе. -- Ред.}, подобно русским солдатам, которые генерала Блюхера называли генералом Брюховым.
Впрочем, нерасположение к "Отечественным запискам" литературного люда имеет еще и другую не менее важную причину: эти господа чувствуют, что истина рано или поздно берет свое -- и успех "Отечественных записок" служит им слишком жестоким доказательством этой истины. Эти господа, браня "Отечественные записки" и стараясь выказывать им всевозможное негодование свое, тем с неменьшим вниманием и постоянством прочитывают каждую книжку страшного и ненавистного им журнала и прочитывают ее, как говорится, от доски до доски: отчего же иначе им так твердо помнить все опечатки в "Отечественных записках"? Откуда же бы иначе могли они узнавать о существовании неслыханных ими ученых слов и новых идей об изящном и литературе, -- идей, которые сами собою никак не могли бы забрести в их почтенные головы: ведь идеи ходят не с закрытыми глазами и не заходят куда попало?.. Некоторые из господ, ратующих против "Отечественных записок" и явно и тайно, и литературно и не литературно, даже невольно подчиняются их духу, и смешно видеть, как они мало-помалу начинают употреблять те самые непонятные слова, которые им столь ненавистны в "Отечественных записках", и еще смешнее видеть, как они, вооружаясь против них гусиным орудием387, повторяют их мысли, стараясь уверить и "почтеннейшую публику" и самих себя, что это -- их собственные мысли!.. Разумеется, что они первые видят всю тщету своих усилий и тем более сердятся на "Отечественные записки". В самом деле, презатруднительное положение: хотят потчевать публику своим -- своего нет ничего, потому что все уже было сказано и пересказано лет двадцать пять назад тому; хотят подделаться под современность и попотчевать публику чужим, подслушанным, -- не то выходит, вместо Блюхера является Брюхов... Иной "любимец публики", лет тридцать читая свое имя на обертке и внутри издаваемых им книжонок и литературных сплетней, вместо журналов и газеты, и других успел в это время уверить, что он литератор, и сам от полноты сердца поверил этому, -- и вдруг... о ужас! ему доказывают, ясно и неопровержимо, что его литературная известность составлена им на кредит, что он ничего не знает, ничему не учился, что все его сочинения сшиты из чужих лоскутьев, что в них видны только терпение и рутина, но ни искры светлого ума, ни тени таланта!.. Каково ему?.. Поневоле придется употреблять против страшного врага всевозможные средства... Такие проделки смешны, конечно, но и простительны: ведь у страха глаза велики, а смерть на носу придает храбрость и зайцу; по крайней мере это факт, что баран, встретившись с волком, прехрабро бьет о землю передними копытами...
Мы не без умысла распространились об "Отечественных записках". Статья наша должна быть обозрением литературы русской за прошлый 1840 год, в литературе же журналистика играет у нас первую роль; а в области журналистики "Отечественные записки" играют роль какого-то центра, куда направляются удары всех прочих повременных изданий и откуда новые слова и новые мысли переходят, хотя и в искаженном виде, в прочие повременные издания. Кроме того, "Отечественные записки" были центром современной журналистики еще и потому, что только в них слышан был светский голос живой современности, а не повторение старого и всем давно наскучившего; только в них принимали деятельное участие и люди, уже давно стяжавшие себе славные имена, и люди молодых поколений, еще только выходящие на поприще литературы. Мы не думаем сказать о себе слишком много, сказав, что история современной журналистики и, частию, современной литературы русской есть история "Отечественных записок": ведь журнал есть не одно то, что издается по подписке и выходит книжками в определенное время, но и то, в чем, при этих условиях, есть жизнь, движение, новость, разнообразие, свежесть, известное направление, известный взгляд на вещи, словом -- характер и дух. А где же все эти условия выполнены, если не в "Отечественных записках"? -- По крайней мере самые ожесточенные враги их печатно сознаются в том, что за них можно заступаться и на них можно нападать, как на нечто определенно и действительно существующее... Боже мой! каких средств не было перепробовано против них! Не только тайно посылались в провинции, но и в самом Петербурге сколько раз распространялись слухи, что "Отечественные записки" прекратятся то на третьей, то на пятой, то на седьмой книжке; а они шли себе да шли, с верностию хронометра являясь каждое пятнадцатое число месяца, увесистые и плотные от богатства материалов и -- уж тоже не от бедности в материальных средствах... Вот вам и басня Крылова о "Слоне и Моське" в лицах...
Что же делали в это время другие журналы?.. Какие другие журналы? Что такое журнал? -- издание, не выдающее в срок обещанных книжек? -- Ну, если так, то они делали свое дело очень исправно, кроме, впрочем, "Пчелы", которая всегда выходила в срок, с известиями уже напечатанными в других газетах. Вообще, она с прежним усердием и прежним успехом занималась своим делом и, как всегда, при начале подписки была в больших хлопотах. Некоторые из старых толстых журналов, отставая книжками, "раздирательно" острили388, и этот новый род остроумия уже никого не забавлял: sic transit gloria mundi! {Так проходит слава мира! -- Ред. } "Галатея" после неудачного дебюта без вести пропала, в то самое время, как ее вздумал было оживлять в Москве какой-то досужий "любимец публики"389. Спасибо "Галатее" хоть за то, что о ней есть что сказать благодаря ее salto mortale {Буквально: смертельный прыжок; обычно употребляется в смысле -- трюк. -- Ред. }... В "Библиотеке для чтения" печатались преимущественно стихотворения гг. Кукольника и Губера. Первый напечатал в ней две драмы исторические и две какие-то исторические же повести: первые -- очень хороши, но сухи и скучны, а вторые -- просто анекдоты, довольно неудачно рассказанные на нескольких страницах. В "Сыне отечества" было напечатано три стихотворения Пушкина, из которых два интересны как произведения его детской музы. В "Современнике", как и прежде, было много интересных оригинальных статей, из которых особенно замечательны статьи о Финляндии г. Грота. Талантливый Основьяненко напечатал в "Современнике" несколько интересных повестей и живую, остроумную журнальную статью "Званые гости". В стихотворном отделении "Современника" были прекрасные стихотворения гр-ни Р-ной390; из них особенно замечательно по теплоте чувства и прелести выражения называющееся "В Москву!"
С именем "Отечественных записок" неразрывно соединяется мысль о большей части замечательнейших новостей по изящной литературе, потому что все новое и интересное или напечатано, или рассмотрено в них, в отделении критики и библиографии. В отделении словесности помещено два стихотворения Пушкина; почти в каждой книжке печатались стихотворения Лермонтова, Кольцова, Красова; между ими являлись стихотворения кн. Вяземского, Баратынского, г-ни Р-ной; -- вой391, Глинки (Ф. Н.), Ознобишина, Полежаева; переводы из Гёте, Гейне и Рюкерта -- Струговщикова, Каткова, Аксакова; читатели, верно, заметили также некоторые из стихотворений -- Ѳ --, Огарева и других. Из оригинальных повестей: "Косморама" кн. Одоевского, отрывок из нового романа Лажечникова "Колдун на Сухаревой башне", "Тамань" Лермонтова, "Большой свет" и семь глав из "Тарантаса" гр. Соллогуба; "Раздел имения", "Белая горячка" и "Прекрасный человек" Панаева; "Верное лекарство" Гребенки; "Недоумение" А. Н.392 -- составляли почти единственные живые и интересные новости литературы прошлого года. Не говоря о множестве переведенных повестей, "Отечественные записки" с гордостию могут указать на "Путеводителя в пустыне", новый роман Купера, переведенный с английского как еще не был переведен по-русски ни один роман Вальтера Скотта или Купера. "Путеводитель" на-днях вышел отдельною книгою и потому представляет собою важную литературную новость и на 1841 год393. В последней книжке "Отечественных записок" была напечатана переведенная с немецкого фантастическая повесть Гоффмана -- "Мейстер Фло"394.
Из ученых статей "Отечественных записок" прошлого года читателями, вероятно, были особенно замечены: "О философии" М. Бакунина; "Общественная и частная жизнь китайцев" О. Иакинфа; "О возобновлении афинских памятников древности в конце 1836 и начале 1837 года"; "О пище" Я. А. Чаруковского; "Звездное небо" Д. М. Перевощикова и пр. В переводных ученых статьях "Отечественные записки" имели в виду преимущественно ознакомление публики с представителями европейских литератур и художников вообще, и читателям, верно, известны статьи: "Э. Т. А. Гоффман, как музыкант", "Обзор главнейших мнений о Шекспире, высказанных европейскими писателями в XVIII и XIX столетиях", "Четыре новые драмы, приписываемые Шекспиру", соч. Рётшера395; "Лессинг, его жизнь и творения". Сверх того, были напечатаны статьи исторического содержания: "О литературной взаимности между племенами и наречиями славянскими"396, "О сочинениях Венелина по славянской истории", "Письмо князя Пожарского к императору Максимилиану", "Исторические известия о Нижнем-Новгороде", "Записки князя Долгорукого" и пр. {С нынешнего года в отделе наук "Отечественные записки" обратят особенное внимание на историю и будут представлять своим читателям живые, доступные всем и интересные для всех исторические статьи.}.
В отделе критики рассмотрены: "Горе от ума", комедия Грибоедова; "Полное собрание сочинений Марлинского"; "Подарок на новый год, две сказки Гоффмана"; "Детские сказки дедушки Иринея"397, "История древней русской словесности", соч. М. Максимовича; "О жизни литературной, или ответ на рецензии Терапевтического журнала и статей "О жизни", соч. Ив. Зацепина; "О Ганеманне и гомеопатии, практическое сочинение Семена Вольского"398; "Герой нашего времени, соч. Лермонтова"399; "Путешествие барона Врангеля вдоль северного берега Сибири и в Ледовитом море в 1820-1824 годах"; "Сочинения графини Сарры Толстой"400; "Сочинения в стихах и прозе Дениса Давыдова, второе издание"401; "Влахо-болгарские или дако-славянские грамоты".
В Библиографической хронике постоянно были разбираемы все книги, издававшиеся в России на русском и иностранных языках, тотчас по их выходе, -- так что библиографическая хроника "Отечественных записок" есть самая полная и отчетливая летопись современной русской литературы. Известия о замечательных явлениях современной французской, немецкой и английской литературы составляли постоянную статью почти в каждой книжке "Отечественных записок". Материалы для истории, статистики, целые переводные повести, особо от помещаемых в отделе словесности, постоянные отчеты о русском и французском, а иногда и английском театрах, новости по части наук, открытий, литератур в Европе и у нас, в России, -- вот содержание Смеси "Отечественных записок".