Нам, может быть, заметят, что мы противоречим сами себе, уверяя, будто г. Хомяков не поэт, и в то же время говоря о его произведениях, как о чем-то важном. Мы пишем не для себя, а для публики: в ней могут найтись люди, которые, пожалуй, поверят возгласам одного журналиста, уверяющего, что г. Хомяков - великий и национальный русский поэт. "Отечественные записки" в прошлом году, при выходе стихотворений гг. Языкова и Хомякова, говорили о них не только с умеренностью, но и с снисходительностью. Что ж вышло из того? - Журнал, в котором исключительно печатаются стихотворения обоих этих поэтов, умалчивая о г. Языкове, по поводу стихотворений г. Хомякова объявил, что этот поэт велик, а "Отечественные записки" никуда не годятся, потому что не признают его великости. Затем он перепечатал почти всю книжку стихотворений г. Хомякова и, сочтя это за неопровержимое доказательство их высокого достоинства, заключает так: "Не правда ли, читатели, что надо быть слишком наглу, слишком дерзку, чтоб ругать такие С(с)тихотворения. И какие несчастные бредни выставляют П(п)ублике на поклонение "Иностранные записки" вместо Хомяковых и Языковых!" 356 Не знаем, согласились ли с этим журналом его читатели; не считаем важным суждение его о нашем журнале и наших мнениях, ровно как и обо всем, о чем он судит; но не можем не выставить на вид, что если существует журнал, который до того убежден в великости и национальности г. Хомякова как поэта, что печатно называет дерзкими и наглыми ругателями и иностранцами всех, кто не согласен с ним во мнении о г. Хомякове, - стало быть, существуют и люди, которые думают и чувствуют точно так же, как этот журнал; вот для этих-то людей (а совсем не для этого журнала) и пишем мы. Поэт с поддельным дарованием, но никем не замечаемый, никаким печатным крикуном не провозглашаемый, неопасен в отношении к порче общественного вкуса: о нем можно при случае отозваться с легкой улыбкой - и все тут. Но поэт с дарованием слагать громкие слова во фразистые стопы, поэт, который заменяет вкус, жар чувства и основательность идей завлекательными для неопытных людей софизмами ума и чувства, а между тем имеет усердных глашатаев своей великости, - воля ваша, надо предположить в критике рыбью кровь, если она может оставаться равнодушною к такому явлению и со всею энергиею не обнаружит истины.
Может быть, нам еще заметят, что способ нашего анализа, состоящий в разборе фраз, мелочен. Дело не в способе, а в его результатах; да, кроме того, это единственный и превосходный способ для суждения даже и не о таких поэтах, каковы Марлинский, гг. Языков, Хомяков, Бенедиктов и другие в том же роде. Многие фразы с первого раза кажутся блестящими, поэтическими и заключающими в себе глубокие идеи; но если вы не поторопитесь, отдавшись первому впечатлению, произнести о них суждение, а хладнокровно спросите самих себя: что значит вот это, что хотел сказать поэт вот этим? - то с удивлением увидите, что это сначала так поразившее вас стихотворение - просто набор пустых слов...
Кроме двух книжечек стихотворений гг. Языкова и Хомякова, в прошлом году вышла еще книжечка стихотворений г. Полонского под скромным названием "Гаммы". Г. Полонский обладает в некоторой степени тем, что можно назвать чистым элементом поэзии и без чего никакие умные и глубокие мысли, никакая ученость не сделают человека поэтом. Но и одного этого также еще слишком мало, чтобы в наше время заставить говорить о себе как о поэте. Знаем, знаем, - скажут многие: нужно еще направление, нужны идеи!.. Так, господа, вы правы; но не вполне: главное и трудное дело состоит не в том, чтоб иметь направление и идеи, а в том, чтоб не выбор, не усилие, не стремление, а прежде всего сама натура поэта была непосредственным источником его направления и его идей. Если б сказали Лермонтову о значении его направления и идей, - он, вероятно, многому удивился бы и даже не всему поверил; и не мудрено: его направление, его идеи были - он сам, его собственная личность, и потому он часто высказывал великое чувство, высокую мысль в полной уверенности, что он не сказал ничего особенного. Так силач без внимания, мимоходом, откидывает ногою с дороги такой камень, которого человек с обыкновенного силою не сдвинул бы с места и руками. Повторяем: в наше время трудно быть таким поэтом, которого бы все знали и о котором бы все говорили; другими словами: в наше время трудно поэту приобрести славу. Это потому, что в наше время еще являются таланты и много умных людей, между тем как наше время обращает внимание только на замечательные натуры.
Из отдельно вышедших в прошлом году поэтических произведений в стихах самым замечательным, без сомнения, было "Наль и Дамаянти", индийская поэма, с немецкого перевода Рюккерта, переведенная Жуковским на русские гекзаметры, легкие, светлые, прозрачные, грациозные и пленительные. Вместе с другими произведениями Жуковского, помещаемыми им в разных журналах с 1837 года, "Наль и Дамаянти" составила потом девятый том полного собрания сочинений знаменитого поэта. - Новое издание басен Крылова с прибавлением новой, девятой, части, также составляет одно из блестящих приобретений литературы прошлого года. Но это было последнее издание при жизни маститого поэта, так же как этот год был последним в его жизни... Крылов - сам талант огромный и человек замечательный, был ровесник русской литературы. О таком явлении можно сказать больше, нежели сколько было о нем сказано: в следующей книжке "Отечественных записок" мы в особой статье выполним наш долг перед Крыловым и публикою.357 - В прошлом же году вышли: четвертая (и последняя) часть "Стихотворений Лермонтова"; перевод "Гамлета" г. Кронеберга; перевод г-на Вронченко "Фауста" Гёте {Об этом примечательном труде г. Вронченко мы поговорим подробно в следующей книжке "Отечественных записок".358]; третье издание "Героя нашего времени"; "Сочинения князя Одоевского"; второе издание первого тома повестей графа Соллогуба под общим названием "На сон грядущий". Из стихотворений Лермонтова, вошедших в четвертую часть, две пьесы: "Пророк" и "Свидание" - сделались известными только в прошлом году и сперва были напечатаны в третьей книжке "Отечественных записок". Сочинения князя Одоевского, доселе рассеянные во множестве периодических изданий почти за двадцать лет, будучи теперь собраны вместе и изданы в трех уемистых томах, как бы возвратили публике одного из лучших ее писателей, с которым она привыкла встречаться только изредка и не надолго. Теперь сочинения князя Одоевского уже не отрывки, не отдельные пьесы, но нечто целое и полное, отразившее на себе дух и направление писателя замечательного и даровитого.
Вот все, что вышло достойного внимания в продолжение прошлого года по части изящной литературы. Надо согласиться, что очень немного! Остального должно искать в журналах, к чему мы сейчас же и приступим. Но прежде сделаем одну оговорку: мы будем упоминать только о замечательных в каком бы то ни было отношении явлениях, а все, что мы не считаем ни в каком отношении замечательным, пройдем молчанием. Таким образом, мы даже и журналы не все назовем по имени; тем менее намерены мы судить о их достоинствах и недостатках. Да и к чему? - Если они издаются, значит их кто-нибудь да читает же и кому-нибудь они нравятся же. Переубедить этих "кого-нибудь" так же невозможно, как и доказать самим этим журналам, что они напрасно издаются; если же мы предприняли бы это бесполезное дело, - за что же большинство публики, не подозревающей существования этих журналов, должно было бы терпеть скуку подобных рассуждений и толков? Нет ничего труднее, скучнее и бесполезнее, как говорить о вещах отрицательно хороших или отрицательно дурных. Из журналов настоящего времени нам остается говорить только о нашем собственном журнале, о "Библиотеке для чтения" и о "Москвитянине", примечательном в том отношении, что он единственный журнал в Москве. Из газет - об "Инвалиде", "Северной пчеле" и "Литературной газете" {Нельзя не сделать, хотя в выноске, исключения в пользу двух прекурьезных петербургских изданий - "Сына отечества" и "Листка для светских людей". Первый давно уже прославился своим злополучием на пути к совершенствованию. Он несколько раз менялся в формате и плане издания, несколько раз чаял движения живой воды то от той, то от другой редакции, к которым беспрестанно переходил; но истощение жизненных сил в нем было так велико, что все попытки на продолжение его жизни остались совершенно безуспешными. Последний его редактор уже два раза перед всяким новым годом, в подробной и обстоятельно составленной программе, уверял публику, что он додаст ей недостающие NN "Сына отечества" за прошлый год, а в будущем будет выдавать его книжки без замедления и своевременно. В прошлом, 1844 году опытный и известный своими блестящими дарованиями редактор "Сына отечества" снова решился подвергнуть свой журнал коренной реформе. Обстоятельная и приятным слогом написанная программа, еще в конце 1843 года, вслед за программой "Литературной газеты", известила весь читающий мир, что "Сын отечества" с будущего года превращается в недельное издание вроде газеты с политипажами. Чтоб реформа была радикальнее, а следовательно, и успешнее, преобразованный журнал установил для себя новую эру и решился считать свой новый год с 1-го марта. Особенно замечательны следующие строки программы: "Фамильные дела, оставшиеся на попечении редактора по смерти отца его, не допускали (кого?) обратить полное внимание преимущественно на журнальную работу, - и это было единственною причиною несвоевременного выхода книжек журнала". Замечательны также и эти строки в программе: "Точность выхода в назначенный день, немедленная рассылка и верность доставки тетрадей принимаются неизменным правилом (чего?); для чего приняты редактором особые меры". Но еще замечательнее то, что до сих пор "Сына отечества" вышло только 16 NN, то есть только за четыре месяца, за март, апрель, май и июнь, и еще не вышло ни одной тетради за июль, август, сентябрь, октябрь, ноябрь и декабрь, то есть не додано безделицы - двадцати четырех тетрадей... Да, сверх того, не доданы еще последние книжки за 1843 год. Верьте после этого обещаниям! 359
Кстати уже вот и еще достопримечательное явление в области русской литературы: издававшийся когда-то в Петербурге журнал "Русский вестник", тоже перешед в руки новой редакции и обещая (в программе) быть аккуратным в выходе своих двенадцати книжек, - в продолжение всего 1844 года вышел в числе - только одной книжки... Должно быть, новая редакция "Русского вестника" приняла еще более особые меры к правильному и своевременному выходу книжек этого журнала, нежели редакция "Сына отечества"... 360
"Листок для светских людей" издается с возможным великолепием, с возможным в России изяществом в типографском отношении. Модные картинки его получаются из Парижа; печатается он на лучшей веленевой бумаге, лучшим шрифтом; политипажи его превосходны. Но не этим только оканчиваются достоинства этого удивительного издания; внешняя сторона не есть самая блестящая и лучшая его сторона: выбор, изобретение и слог статей - вот его главные права на известность во всех уголках мира, где только есть светское общество. Особенно замечателен светский тон этих статей. Говорят, что в издании "Листка" инкогнито участвует лондонское фешенебельное общество и la haute societe du Faubourg de Saint-Germain {Высшее общество из предместья Сен-Жермен (аристократической части Парижа). - Ред. }. Мы хотели бы, читатели, представить вам несколько образчиков этого "светского" тона, царствующего в "Листке", но... чувствуем, что силы наши слишком слабы для подобного дела. Выписывать отрывки - нет места; да нам и некогда; характеризовать нашими собственными словами... но, увы, мы не бываем ни в гостиной г-жи Горбачевой, прославленной г. Панаевым, ни в танцклассах г-жи Марцинкевичевой, ни в летнем немецком клубе... Нет, чувствуем, воображение наше слишком сухо, перо слишком слабо, чтоб дать хоть приблизительное понятие об этом фантастическом блеске, этом аромате светскости самого лучшего тона... Но нельзя же не представить хотя одной черты. В "Листке", между прочим, помещаются и rebus {Ребусы. - Ред. }. Кто-то из светских участников "Листка" прислал (кажется из Тамбова) его редакции вопрос - не хочет ли она помещать карикатуры на знаменитых русских писателей, разумеется, с их позволения. Редакция "Листка" отвечала политипажем, на котором были изображены две барыни - светские само собою разумеется, - пьющие чай; а в следовавшем за тем нумере была напечатана разгадка картинки: "Обе с чаем", - то есть обещаем... Это ли не верх светского остроумия? Уверяем читателей, что таких черт высшего тона в "Листке" - бездна; есть даже и лучшие... Петербургский beau monde {Высший свет. - Ред. } должен быть очень доволен, что для него издается такой прекрасный журнал. Впрочем, это только одно предположение с нашей стороны. Зато, мы уверены, что beau monde наших уездных городов действительно в восторге от "Листка", и провинциальные львы и дэнди из него набираются светского столичного тона...}.
Не наше дело рассуждать об "Отечественных записках": суд над ними принадлежит публике, и она давно уже произнесла его и словом и делом. Что касается до "Библиотеки для чтения", мы можем сказать о ней свое мнение, не впадая ни в брань, ни в кумовство... Но что можно сказать нового об этом журнале? Что он всегда имел свои неотъемлемые достоинства, это доказывает его прочный и продолжительный успех в публике; что теперь этот журнал далеко уже не таков, каким он был назад тому лет шесть или семь, - это также не новость. О замечательных статьях, какие в нем появлялись в продолжение прошлого года, мы скажем в своем месте. Характер и направление - все те же: следовательно, о них нового сказать нечего. Впрочем, не мешает напомнить о них новыми фактами. В прошлом году в "Библиотеке для чтения" было помещено несколько весьма забавных и острых рецензий; но лучше всех была библиографическая статейка о книге московского профессора г. Погодина - "Год в чужих краях": на русском языке не часто случается читать такие умные и острые статьи. 361 Но в том же прошлом году была напечатана в "Литературной летописи" "Библиотеки для чтения" рецензия четвертой части стихотворений Лермонтова, рецензия, которая... но судите сами о ее уме и остроте по этому началу:
"О трижды, четырежды счастливая провинция! ты еще читаешь стихи! ты будешь читать эти стихи!.. Петербург... тра, ля ля ля - ля ля ля!..
Ах, те сола ио ведо, ио сенто!..