Гарсия! Виардо! Виардо!.. о!.. бриконна!.. бриккончелля!.. Что ты сделала из этого степенного, гордого, молчаливого Петербурга? Его узнать нельзя!" И т. д.
Мы думаем, что этою выпискою достаточно напомнили всей русской публике об этой знаменитой рецензии, которая, вероятно, очень удивила ее, - и потому дальше выписывать не нужно. Кроме странного тона статьи - конечно, забавной, только на ее же собственный счет, {Замечательно, что одна газета, прежняя союзница "Библиотеки для чтения", очень дельно подала свой голос об этой рецензии. Вот что, между прочим, сказала эта газета: "Любопытны мы знать, что скажут иногородние, прочитав эту критику. Нам, видевшим Воробьева, Замбони и восхищающимся теперь буффом Ровере, нам это ни смешно, ни забавно. Титум, титум, пампам, пампам, тра ля, ля, ля, ля! Кого это рассмешит или позабавит? "Библиотека для чтения" говорит, что Петербург только поет и ничего не читает. И весьма умно делает, если поет вместо того, чтоб читать титум, титум и пампам, пампам". Ловко и метко! Но подметив грамматическую ошибку в рецензии "Библиотеки для чтения", газета, о которой мы говорим, растолковала, в чем ошибка, и прибавляет, что это - замечание бабушки Феклы Власьевны Логики... Уж это совсем не остро!..362} - книжка стихотворений такого поэта, как Лермонтов, книжка, в которой, правда, наполовину пьес слабых, но в которой помещены и такие пьесы, как "Тамара", "Выхожу один я на дорогу", "Утес", "Морская царевна", "Пророк" и пр., - эта книжка поставлена рецензиею в число самых пустых и ничтожных литературных явлений. Такими отзывами "Библиотеке для чтения" уже не в первый раз удивлять читающий мир: кому не известно, что этот журнал постоянно бранит Гоголя и, как будто в досаду ему, хвалит даже романы г. Воскресенского? Кому не известно, как превозносила "Библиотека для чтения" "Сенсации г-жи Курдюковой"? - и вот что теперь говорит она о них в своей последней книжке за прошлый год: "Покойный Мятлев написал очень умную шутку, которая целую неделю была в большой моде. Кто не читал этих бесценных "Сенсаций мадам Курдюковой в России э дан л'этранже"? Кто не повторял их, кто не забыл?.." Подобные выходки, однакож, многих и теперь удивляют. Что касается до нас, - мы прежде думали в них видеть невольные ошибки вследствие недостатка эстетического вкуса и эстетического образования. Действительно, нельзя сказать, чтоб в области изящного "Библиотека для чтения" была у себя дома; но тем не менее нельзя и отрицать, чтоб этот журнал, столь сметливый, не знал цены сочинениям Гоголя, которые он бранит, или цены сочинениям гг. Загоскина и Воскресенского, которые он хвалит. Нет, "Библиотека для чтения" не теперь только поняла, что такое "Сенсации": она очень хорошо поняла их и тогда, когда в первый раз собиралась превознести их. Что же это значит? - Прихоть, страсть шутить. Над кем, над чем? - Ну, да хоть над теми людьми, которые эти шутки принимают не за шутки. Цветущее время "Библиотеки для чтения" давно уже прошло - и невозвратно; круг ее читателей значительно сжался; но он и теперь еще не мал; значит, есть люди, которым нужен журнал с таким направлением. И почему же "Библиотеке" не удовлетворять потребности целой части русской публики?
"Москвитянин" имеет весьма тесный круг читателей; но этот круг, как ни мал, все же существует: почему же не существовать и "Москвитянину"? Больше мы ничего не можем сказать об этом журнале, хотя и желали бы сказать больше. Его издатель много писал о том, что бы можно было и что бы должно было делать для русской истории; он писал трагедии в стихах и повести в прозе, - стало быть, он и поэт; он переложил на русские нравы гётева "Геца фон Берлихингена"; он провел год в чужих краях и подарил публику восхитительнейшим описанием своего путешествия; он... Но кто перечтет все, чем знаменито и славно имя г. Погодина в летописях русской науки, литературы, журналистики и поэзии?.. Сотрудники "Москвитянина" тоже все презамечательные таланты, уже много сделавшие, подобно гг. Шевыреву, М. Дмитриеву и Лихонину, и много обещающие в будущем, подобно гг. Милькееву, Студитскому, Иванчину-Писареву и госпожам Зражевской и Шаховой. Статьи, помещаемые в этом журнале, должны быть очень интересны и хорошо написаны, - и если до сих пор в этом еще никто не согласился, кроме сотрудников и вкладчиков самого журнала, так это потому, вероятно, что направление и дух журнала слишком исключительны. Кто считает себя только русским, не заботясь о своем славянизме, тот в статьях "Москвитянина" заблудится, словно в одной из тех темных дубрав, где воздвигались деревянные храмы Перуну и обитали мелкие славянские божества - кикиморы и лешие. Надо быть истым славянином, чтоб находить в статьях "Москвитянина" талант, знание, убеждение, интерес, ясность и пр. Но, увы! мы не более как русские, а не словене, мы граждане Российской империи, мы и душою и телом в интересах нашего времени и желаем не возврата aux temps primitifs, {К первобытным временам. - Ред. } а естественного хода вперед путем просвещения и цивилизации. Это обстоятельство совершенно лишает нас возможности понимать "Москвитянина". Думаем, что это - прекрасный журнал (потому что какие люди, какие таланты в нем участвуют!..); но чем и как он прекрасен, - не можем сказать при всем нашем желании...
Лучшая русская политическая газета теперь - "Инвалид". Он столько хорош, сколько может быть хорошим при его средствах и условиях. Политические известия в нем всегда полны и свежи. Фельетон его всегда занимателен и разнообразен, особенно фельетон, составляемый из иностранных новостей. И публика вполне оценила превосходство этого издания перед всеми ему подобными: "Инвалид" теперь наиболее читаемая в России газета. - О "Северной пчеле" нового сказать нечего: она все та же, какою была в первый год своего существования. В прошлом году в ней была только одна перемена: ее фельетоны были необыкновенно скучны и сухи. - Сделаем еще одну заметку касательно "Пчелы": забота о чистоте отечественного (?) языка и вопли о его искажении всеми журналами и газетами, кроме "Северной пчелы", составляли в продолжение прошлого года все направление, весь дух этой газеты. Объявляя о своем продолжении на 1845 год, "Северная пчела", между прочим, говорит, что она "попрежнему будет хранительницей и блюстительницей чистоты и правильности драгоценного народного достояния - русского языка" (255 N "Северной пчелы" 1844 года). Все это очень хорошо; но одни слова еще немного стоят; взглянем на факты; вот несколько выдержек из "Северной пчелы" за 1843 и 1844 год: "Роль Имоджены играла г-жа Тадини. Как вторая певица, она имеет превосходные качества. (:) П(п)прекрасный, звучный, обширный голос, хорошую методу, выгодную физику (?) и много жару" (246 N 1843); - "Но пошутив раз или два, все-таки наконец сгрустнется" (256 N 1843); - "Любезные читатели, не гневайтесь на меня за маленькие отступления, которые я наполняю крупинами и крохами, подобранными мною на торжественном пиру философии, на который я смотрел только из-за дверей. Если приверженцы гомеопатии верят, что децилионная часть одной пылинки ревеня или белладонны может произвесть переворот в теле человеческом, почему же не поверить, что одна кроха философии (?!) может зародить идеи в голове" (??!!..); - "Вы, вероятно, читаете что-нибудь посочнее: "Парижские тайны", роман, при чтении которого кровь течет из носа у читателя". - "А если вы лев или львица, то вы должны быть в восторге от огнедышущих извержений волканической головы на каменном основании сердца Жоржа Занда" (278 N 1843); - "Но едва ли есть положение неприятнее, как человека, обязавшегося или обязанного гласно изъявлять свое мнение"; - "Конечно, надобно необыкновенной власти над собой, чтоб" и пр. (57 N 1844); - "Будучи в самых приятных отношениях к г. Межевичу, мы" и пр. (63 N 1844); - "Вот какие мысли пришли мне в голову, слушая умные вопли книгопродавцев" (17 N 1844); - "Увидев хорошую книжку в провинции, хотелось бы купить, и не знаешь, сколько денег выслать книгопродавцу" (N 292, 1844). Таких фраз можно набрать из "Северной пчелы" тысячи; но довольно и этих прежде других бросившихся нам в глаза, когда мы решились перелистовать несколько наудачу попавшихся нам под руку нумеров. Неужели же это пуризм? неужели это значит: быть хранительницею и блюстительницею чистоты языка? Мы не говорим уже о тоне всей газеты, об остротах, которые вертятся на том, что фельетонный острослов называет Жюль Жанена почтеннейшим Юлием Ивановичем Жаненом (78 N 1844) и которые подстать бабушке Фекле Васильевне Логике (258 N 1844): всякий шутит и острит по крайнему своему разумению и сообразно с своим образованием; но зачем браться быть блюстителями и хранителями языка?..
"Литературная газета" была верна своей программе и постоянно представляла читателям статьи с политипажами о разных любопытных предметах, литературную, театральную и петербургскую хронику, записки для хозяев и, наконец, кухонные статьи доктора Пуфа, который пишет так же хорошо, как и учит готовить лакомые блюда. Нельзя не заметить, что доктор Пуф владеет пером едва ли еще не лучше, чем вертелом, и его статейки, даже и для людей, не интересующихся кухнею, казались интереснее, остроумнее и литературнее статей многих наших фельетонистов.
Теперь взглянем на замечательнейшие беллетристические статьи, помещенные в прошлогодних журналах. Первое место в этом отношении принадлежит г. Луганскому. В первых двух книжках "Библиотеки для чтения" были помещены "Похождения Христиана Ивановича Виольдамура и его Аршета". Эта повесть написана г. Луганским как текст для объяснения картинок г. Сапожникова, сделанных заранее и без всяких предварительных соглашений романиста с рисовальщиком. Г. Сапожников рисовал свои, исполненные смысла, жизни и оригинальности картинки по прихоти своей художнической фантазии; г. Луганскому предстоял труд угадать поэтический смысл этих картинок и написать к ним текст, словно либретто к готовой уже опере: следовательно, это была некоторым образом заказная работа. Но г. Луганский более нежели ловко и удачно выпутался из затруднительного положения: из его текста к картинкам вышла оригинальная повесть, которая прекрасна и без картинок, хотя при них и еще лучше. Правда, некоторые места отзываются задачею, но в общем этого почти незаметно. Жизнь петербургских немцев, многие черты вообще петербургской жизни, и вообще русской жизни, верно подмеченные, удачно схваченные, множество фигур, искусно обрисованных - от доброго подьячего Ивана Ивановича до ломового извозчика, перевозящего пожитки Виольдамура, от сведки з'Виборга до няни Акулины и хозяйки квартиры на Песках, от самого Виольдамура до его верного Аршета, - все это так занимательно, так полно жизни и истины, что от труда г. Луганского нельзя оторваться, не дочитав его до последней строки. И еще лучше повесть г. Луганского... но о ней после: сперва пересмотрим, что еще есть хорошего в "Библиотеке для чтения". Очень занимателен роман г. Кукольника "Два Ивана, два Степановича, два Костылькова", помещенный в 5, 6, 7 и 8 книжках "Библиотеки". Содержание романа относится к эпохе Петра Великого. Есть, однакож, в этом романе неземная дева, создание ложное и приторное всячески - и как поэтическое произведение, и как невозможное для того времени лицо; вообще все сцены любви, все страстное и нежное как-то сбивается у г. Кукольника на сентиментальное. Герой романа весь составлен из невозможностей и противоречий. То, подобно испанцу, он стремится выполнить клятву мести; то играет роль нежного влюбленного пастушка; то по своей собственной склонности играет роль полицейского шпиона. Много натянутого, неестественного; часто события разрешаются посредством deus ex machina. {Вмешательства внешних сил. - Ред. } Причина этих недостатков скрывается сколько в самом таланте г. Кукольника, столько и в поспешности, с которою он писал свой роман. Несмотря на то, в этом романе очень много хорошего: в действующих лицах часто заметна не только верность языка, но и верность понятий той эпохе. Есть места мастерские. И хотя местами роман очень утомителен, однако его нельзя не дочесть до конца. 363 Можно еще упомянуть о рассказе г. Гребенки "Быль не быль и не сказка". Из переводных повестей в "Библиотеке" скажем, во-первых, о "Сесиле", романе г-жи Ган-Ган, которую называют немецким Жоржем Зандом. Роман не то, чтоб плох, не то, чтоб хорош, - отзывается посредственностью, а потому хуже, чем плох. Очень удивил нас роман Алексиса "Кабанис": первая часть его, представляющая картину воспитания и семейных нравов Германии XVIII века, чрезвычайно интересна, но остальные части набиты такою бестолковою и пошлою путаницею романических эффектов, что не знаешь, чему больше дивиться - терпению ли сочинителя написать такой длинный вздор, или решимости журнала - передать его на своих страницах. В виде прибавления при "Библиотеке" выдается по частям перевод "Вечного Жида" Эжена Сю. Перевод слаб. Что до романа - основа его нелепа, но подробности большею частию очень занимательны; в рассказе много жара и движения, но много сентиметальности и надутой пошлости. Главный интерес этого романа для французов заключается в нападках на иезуитов. Впрочем, с этой стороны, роман Эжена Сю интересен не для одних французов. В последних двух книжках "Библиотеки для чтения" начался бесконечный роман "Лондонские тайны", наполненный такими приключениями, каких не бывает ни на земле, ни на луне.364 "Лондонские тайны" повторяют собой все недостатки "Парижских тайн", не представляя ни одного из достоинств последнего романа. Впрочем, и "Лондонские тайны" не то, чтоб имели какой-нибудь интерес, но раздражают любопытство читателя, действуя не столько на его ум, сколько на нервы: это интерес чисто наркотический, потому роман должен понравиться многим. В "Отечественных записках" прошлого года из оригинальных беллетристических произведений были напечатаны: "Барышня", рассказ г. Панаева, один из самых метких, самых удачных юмористических очерков этого писателя; "Живой мертвец" - одна из лучших юмористических статей князя Одоевского; она потом вошла в состав изданных в прошлом же году "Сочинений князя Одоевского"; "Доктор" г. Гребенки - не столько повесть, сколько нравоописательный очерк, заключающий много хорошего в подробностях. "Сцены уездной жизни" г. Н* обнаруживают большое знание уездной жизни, много наблюдательности и таланта, хотя и отзываются литературного неопытностью. От автора, скрывшегося под таинственною литерою Н*, много можно ожидать в будущем. "Андрей Колосов" г. Т. Л. - рассказ, чрезвычайно замечательный по прекрасной мысли: автор обнаружил в нем много ума и таланта, а вместе с тем и показал, что он не хотел сделать и половины того, что бы мог сделать, оттого и вышел хорошенький рассказ там, где следовало выйти прекрасной повести.365 - Лучшими повестями в "Отечественных записках" прошлого года были: "Колбасники и бородачи" г. Луганского и "Последний визит" г. А. Нестроева. "Колбасники и бородачи" - решительно лучшее произведение г. Луганского. Несмотря на чисто практическую и внешнюю цель этой повести, в ней есть подробности истинно художественные, есть черты купеческого быта, схваченные с изумительною верностью; такова сцена сватанья, где отец перебивает у сына невесту. Даже слишком явно внешняя цель повести нисколько не вредит ее достоинству: автор умел возвысить ее до мысли и, через мысль, слить ее с поэтическою стороною своего произведения. Как "Колбасники и бородачи" были лучшею в продолжение прошлого года повестью в юмористическом роде, так "Последний визит" - едва ли не лучшая русская повесть в патетическом роде. Да, публика еще в первый раз прочла на русском языке повесть, в которой страсть понята так глубоко и верно, изображена так просто и сильно. Действующие лица очень обыкновенны, а потому и истинны; завязка проста до того, что ее нельзя и пересказать иначе, как подлинными словами автора, а между тем тут заключена страшная, потрясающая душу драма. В первый еще раз страсть нашла себе голос и выражение в русской повести... Чтоб не приняли наших слов за преувеличение, скажем в пояснение, что были и прежде русские повести, в которых слышался голос страсти, как, например, в "Тарасе Бульбе" Гоголя, именно в сценах любви Андрия и прекрасной полячки; но тут положение исключительное, среди действительности страшно поэтической, а в "Последнем визите" страсть горит в недрах действительности современной, обыкновенной, прозаической, в сердцах людей, по их характерам и положению в обществе вовсе не исключительным, - и эта страсть не изливается бурными потоками исполненных лирического пафоса речей, а высказывается драматически, горит и пышет в самых простых словах. Характеры этой повести задуманы и выполнены очень верно; только характер героини не совсем дочерчен; зато характер героя повести, и в особенности характер мужа, отделаны с удивительною определенностью. Но в этом произведении, к сожалению, есть недостаток, который тем резче и тем неприятнее, чем прекраснее вся повесть: ее конец слабее начала и середины. Мы даже думаем, что выстрела, который дошел до ушей героини, было совсем ненужно, равно как и самой дуэли: развязка могла бы быть проще и тем поразительнее. Помешательство героини повести тоже немного сбивается на эффект: достаточно было бы вместо помешательства просто апатического равнодушия: для благоразумного Григория Павловича это было бы не легче сумасшествия жены... Кстати скажем, что автор этой повести уже не в первый раз является на литературном поприще и не в первый раз обращает на себя внимание любителей изящного: "Звезда", "Цветок" и другие повести в "Отечественных записках", означенные подписью А. Н., принадлежат ему. Но с "Последнего визита" для него, кажется, настала эпоха нового, более глубокого и истинного творчества: в прежних своих повестях он изображал и характеры и положения какие-то исключительные и необыкновенные; в последней своей повести он смело вошел в глубину простой, ежедневной действительности и умел в ее пошлости и прозе найти страсть, следовательно, и поэзию. От души желаем, чтоб этот прекрасный талант никогда более не сходил с этой новой для него дороги, но все шел по ней вперед и вперед; он может уйти далеко...
Из переводных статей в "Отечественных записках" за прошлый год были помещены: "Домашний секретарь", роман Жоржа Занда; "Крошка Цахес по прозванию Циннобер", повесть Гофмана; "Зять, каких мало", повесть Шарля Бернара; "Жак", роман Жоржа Занда; "Жизнь и приключения Мартина Чодзльвита", новый роман Чарльса Диккенса. О достоинстве романов Жоржа Занда нечего распространяться: они говорят сами за себя гораздо лучше, нежели кто-либо мог бы говорить о них. "Жизнь и приключения Мартина Чодзльвита" - едва ли не лучший роман даровитого Диккенса. Это полная картина современной Англии со стороны нравов и вместе яркая, хотя, может быть, и односторонняя картина общества Северо-Американских Штатов. Что за неистощимость изобретения, что за разнообразие характеров, так глубоко задуманных, так верно очерченных! Что за юмор! что за слог! {Справедливость требует заметить, что перевод этого романа Диккенса не принадлежит к числу обыкновенных, на скорую руку делаемых журнальных переводов.} Прочитав в прошлом году "Лавку древностей", мы думали, что приходит время навсегда проститься с огромным талантом Диккенса; но последний его роман доказал, что талант автора "Николая Никльби" и "Бэрнеби Роджа" только вздремнул на время, чтоб проснуться еще свежее и могучее прежнего. В "Мартине Чодзльвите" заметна необыкновенная зрелость таланта автора; правда, развязка этого романа отзывается общими местами; но такова развязка у всех романов Диккенса: ведь Диккенс - англичанин...
Между немногими стихотворениями, печатавшимися в наших прошлогодних журналах, в некоторых промелькивали искорки то поэзии без мысли, то мысли без поэзии, то что-то как будто похожее и на мысль и на поэзию вместе. Мы разумеем здесь стихотворения гг. Майкова, Фета, Т. Л., Огарева, Крешева, Полонского. Но кроме двух вновь открытых стихотворений Лермонтова: "Пророк" и "Свидание" (напечатанных в первый раз во второй книжке "Отечественных записок"), выдалось из ряда других только стихотворение г. Фета "Колыбельная песня" (1-я книжка "Отечественных записок").
Из переводных стихотворений замечательнее всего по обыкновению были переводы г. Струговщикова из Гёте. К числу замечательных явлений этого рода принадлежит отрывок из "Фауста", переведенный г. Т. Л. (6-я книжка "Отечественных записок"). Как об опыте, заслуживающем внимания, должно упомянуть о переводе г. Яхонтова "Торквато Тассо", драмы Гёте (8-я книжка "Отечественных записок").
Очень любопытны напечатанные в "Библиотеке для чтения" (3-я книжка) неизданные стихотворения Державина и Фонвизина. 366