Семья меня всегда приводит в умиленье...
Власть мужа и жены покорное смиренье...
Чета славянская -- я ей не надивлюсь!21
Замечательными и оригинальными повестями наши журналы в прошлом году были не очень богаты. Начнем с "Библиотеки для чтения". Лучшим оригинальным произведением в этом роде был в ней сатирический очерк китайских нравов, под названием: "Совершеннейшая из всех женщин" барона Брамбеуса. У этого писателя нет ни дара творчества, ни юмора, но много таланта карикатуры, много того, что по-малороссийски называется жартованием, или жартом. Его повести и рассказы местами невольно заставляют читателя смеяться; в них много блесток и порывов ума. Если бы в этих сатирических очерках было больше определенности в мысли, больше глубины и дельной злости, -- их литературное значение имело бы большую важность. "Совершеннейшая из всех женщин" есть одно из удачных произведений шутливого пера барона Брамбеуса, и нельзя не пожалеть, что эта забавная повесть осталась неконченною. -- "Счастие лучше богатырства", рукопись найденная и изданная Ф. В. Булгариным и Н. А. Полевым, -- роман, написанный в сотрудничестве двумя лицами, -- небывалое до сих пор явление в нашей литературе! "Ум хорошо, два лучше", -- говорит русская пословица; но на этот раз, кажется, численность не имела никакого влияния на роман. Это довольно неудачное усилие двух прежних писателей подделаться под новую школу. Особенно жалко тут лицо какого-то удалившегося от людей добродетельного химика. Но если о достоинстве вещей должно судить относительно, то скучная сказка "Счастие лучше богатырства" может показаться даже очень сносным произведением в сравнении со всеми остальными оригинальными изящными произведениями в "Библиотеке для чтения" прошлого года.22 -- "Емеля, или Превращения", первая часть нового романа г. Вельтмана, решительно напоминает собою блаженной памяти "Русалку", волшебную оперу, которая так забавляла наших дедов своими "превращениями". Тут ничего не поймете: это не роман, а довольно нескладный сон. Даровитый автор "Кащея бессмертного" в "Емеле" превзошел самого себя в странной прихотливости своей фантазии; прежде эта странная прихотливость выкупалась блестками поэзии; о "Емеле" и этого нельзя сказать. -- "Вояжеры", quasi-комедия {Будто бы комедия. -- Ред.} г. Основьяненко, -- высокий образец бездарности и плоского вкуса. -- "Башня Веселуха" (вскоре потом изданная отдельно) -- так себе, ни то, ни се. -- "Петербург днем и ночью" -- пародия на "Парижские тайны"; сочинитель, впрочем, не думал писать пародию -- пародия вышла против его воли, и оттого читать ее очень скучно. Ни образов, ни лиц, ни характеров, ни правдоподобия, ни естественности, ни мыслей! Зато фраз, фраз -- разливанное море! Давно уже не являлось в русской литературе такого странного произведения.23 -- "Три периода", роман г. Кукольника, может служить мерою читательского терпения.
Переводных романов и повестей в "Библиотеке для чтения" прошлого года было шесть, кроме "Теверино" и нескольких небольших рассказов, помещенных в "Смеси", и кроме окончания "Лондонских тайн" и "Вечного жида", начатого еще с 1844 года и тянувшегося почти целый прошлый год.24 Лучшими можно назвать "Элену Миддльтон" г-жи Фуллертон и "Якова Ван-дер-Нес" г-жи Паальцев: эти две повести, особенно первая, по крайней мере естественны, хотя и страшно растянуты, особенно первая. Конечно, "Граф Монте-Кристо" -- блестящее беллетристическое произведение, которое читается легко и скоро; но оно -- не роман, а волшебная сказка, только не в арабском, а в европейском вкусе. -- Что касается до "Вечного жида", -- он окончательно дорезал литературную репутацию своего автора. Правда, в нем много частностей очень интересных, умных, обличающих в писателе замечательный талант; но целое -- океан фразерства в вымысле площадных эффектов, невыносимых натяжек, невыразимой пошлости. Лица мадмуазель Кардовиль, мосье Гарди, Габриеля, двух сироток -- Розы и Бланки, дражайшего родителя их, маршала Симона, -- верх неестественности и приторности. Какое отношение имеют к роману вечный жид и Иродиада? -- ровно никакого, гораздо меньше, нежели лист бумаги, в которую завертывают "книгу, имеет отношения к самой книге. Если бы автор назвал свой роман просто: "Иезуиты", не ввел бы в него ни вечного жида, ни Иродиады, ни Самуила с женою, ни двухсот мильйонов нелепого наследства, ни приторно сентиментальных лиц вроде сироток-сестер и Габриеля, если б не преувеличил характера Родэна, придумал поестественнее завязку и, вместо десяти томов, написал только четыре, и написал не торопясь, но обдумывая, -- из-под пера его вышел бы прекрасный роман, потому что у Эжена Сю больше таланта, чем у гг. Бальзака, Дюма, Жанена, Сулье, Гозлана и tutti quanti {Всех им подобных. -- Ред.} вместе взятых. Но жажда денег и мгновенного успеха равняет теперь все таланты, и большие и малые, подведя их произведения под один и тот же уровень ничтожности.
Ряд оригинальных произведений по части изящной прозы в "Отечественных записках" прошлого года заключился одною из тех повестей, которые составляют приобретение литературы, а не литературного только года. Мы говорим о превосходной повести "Кто виноват?", напечатанной в последней книжке нашего журнала. Эта повесть не принадлежит к числу тех произведений, запечатленных высокою художественностью, которая иногда творит из ничего, не заботясь ни о цели, ни о ничтожестве содержания; но эта повесть не принадлежит и к числу тех умных произведений, в которых лишенный фантазии автор, словно в диссертации, развивает свои мысли и взгляды о том или другом нравственном вопросе и в которых нет ни характеров, ни действия. Автор повести "Кто виноват?" как-то чудно умел довести ум до поэзии, мысль обратить в живые лица, плоды своей наблюдательности -- в действие, исполненное драматического движения. Какая во всем поразительная верность действительности, какая глубокая мысль, какое единство действия, как все соразмерно -- ничего лишнего, ничего недосказанного; какая оригинальность слова, сколько ума, юмора, остроумия, души, чувства! Если это не случайный опыт, не неожиданная удача в чуждом автору роде литературы, а залог целого рода таких произведений в будущем, то мы смело можем поздравить публику с приобретением необыкновенного таланта в совершенно новом роде.25 -- "Маменькин сынок", роман г. Панаева, напечатанный в первых двух книжках "Отечественных записок", отличается всеми достоинствами и всеми недостатками таланта этого писателя. Мы не будем распространяться ни о тех, ни о других и скажем коротко, что они связаны с сущностью таланта г. Панаева, который, не рискуя ошибиться, можно назвать дагерротипным. Во всяком случае "Маменькин сынок" -- одно из лучших его произведений и одна из лучших повестей прошлого года. -- "Необыкновенный поединок", романтическая повесть Говорилина (псевдоним), чужд всякого художественного достоинства, но весьма не чужд литературного интереса, особенно для тех, кто поймет живое отношение этого рассказа к эпиграфам, которыми он украшен, и эпиграфов к рассказу. С этой точки зрения, мы считали и считаем "Необыкновенный поединок" произведением, заслуживающим внимания и способным навести читателя на некоторые весьма любопытные соображения насчет некоторых знаменитых имен нашей литературы. -- "Богатая невеста", драматический рассказ г. М., написан под влиянием комедий Гоголя и есть едва ли не единственный опыт в этом роде, который читается с наслаждением и после комедий Гоголя. Жаль, что этому рассказу повредило то, что не означено звание действующих в нем лиц. -- В повести Ста-Одного "Старое зеркало" много интересных частностей и умных заметок, хорошо очерчено лицо Ивана Анисимовича и дочки его, Маши; но в целом эта повесть не выдержана, и развязка ее как-то странна, неестественна и неудовлетворительна. -- "Милочка", повесть г. Победоносцева, не лишена интереса; жаль, что рассказ ее не довольно сжат и быстр. -- Сверх того, в "Отечественных записках" прошлого года были напечатаны: "Дача на Петергофской дороге", повесть г-жи Жуковой; "Ошибка", драматический анекдот г. Нестроева, и "Няня", повесть г. Победоносцева.26
"Жанна", "Теверино" и "Маркиза" -- три романа Жоржа Занда, были переведены в "Отечественных записках" прошлого года. "Маркиза" -- одно из старых произведений этой писательницы, "Жанна" -- из недавних, "Теверино" -- последнее. Излишне говорить о их художественном достоинстве: Жорж Занд, бесспорно, первый талант во всем пишущем мире нашего времени. Скажем только, что в лице Жанны поэтический инстинкт представил миру лучший и вернейший комментарий на значение исторической Жанны (д'Арк), нежели какой могла представить наука, много хлопотавшая об этом вопросе. "Теверино", в своем роде, стоит "Жанны", и оба эти романа, бесспорно, принадлежат к лучшим созданиям гениального автора. Замечательно, что "Теверино" написан после "Le Meunier d'Angibault" {"Мельник из Анжибо". -- Ред.}, прекрасного романа, но испорченного двумя главными лицами, до приторности неестественными, и после "Изидоры", во всех отношениях слабого и неудачного произведения. -- "Вотчим", одна из лучших повестей одного из лучших французских нувеллистов. Шарля Бернара, который с замечательным талантом изображает нравы современной Франции. Может быть, со временем выписавшись, и он начнет писать эффектные сказки на манер "Тысячи и одной ночи" или "Вечного жида" и "Графа Монте-Кристо"; но пока талант его еще сохраняет всю свою свежесть и силу, так что после повестей Жоржа Занда только и можно читать его повести. -- "Американцы", роман, переведенный с немецкого, представляет гораздо меньше художественности, нежели романы Купера, но едва ли не больше их знакомит с нравами Северо-Американских Штатов и их отношениями к племенам диких, потому что это прямая и положительная цель автора, немца, долго и прилежно изучавшего интересную страну. Романтическая или поэтическая сторона этого романа, не отличаясь особенным достоинством, в то же время и не лишена вовсе достоинства. Автор "Американцев" известен в Европе уже не одним романом в этом роде. Имени своего он не выставляет на романах; но мы слышали, что это Р. Вессельгефт, которого любопытная статья "Семейная жизнь в Соединенных Штатах" была переведена в "Смеси" "Отечественных записок" 1843 года (том XXIX, стр. 74).
Говорят, будто большинству нашей публики больше понравилась "Королева Марго", нежели романы Жоржа Занда, "Вотчим" Шарля Бернара и "Американцы"... О вкусах спорить не станем, а с этой книжки начинаем печатать продолжение "Королевы Марго" -- то есть новейший роман Дюма "Графиня Монсоро".
Упомянув о статьях: "Бараны", коротенький, но исполненный глубокого значения восточный аполог В. И. Луганского (в "Москвитянине"); "Иван Иванович", прехорошенький рассказ г. Гребенки (в "Финском вестнике"); "Денщик", физиологический очерк В. И. Луганского (там же); "Лука Лукич", нравоописательный очерк г. Д. (там же); "Фактор", нравоописательный рассказ г. Гребенки (там же); "Чужая голова -- темный лес", рассказ г. Гребенки (в "Иллюстрации"); "Колокола, чудесная повесть о колоколах, отзванивающих старину и приветствующих новый год", повесть Диккенса (переведенная в "Москвитянине"), -- мы исчислили все, что было замечательного по части изящной прозы, оригинальной и переводной, в русских журналах прошлого года. Из этих последних статей мы должны указать на "Денщика" В. И. Луганского, как на одно из капитальных произведений русской литературы. В. И. Луганский создал себе особенный род поэзии, в котором у него нет соперников. Этот род можно назвать физиологическим. Повесть с завязкою и развязкою не в таланте В. И. Луганского, и все его попытки в этом роде замечательны только частностями, отдельными местами, но не целым. В физиологических же очерках лиц разных сословий он -- истинный поэт, потому что умеет лицо типическое сделать представителем сословия, возвести его в идеал, не в пошлом и глупом значении этого слова, то есть не в смысле украшения действительности, а в истинном его смысле -- воспроизведения действительности во всей ее истине. "Колбасники и бородачи", "Дворник" и "Денщик" -- образцовые произведения в своем роде, тайну которого так глубоко постиг В. И. Луганский. После Гоголя это до сих пор решительно первый талант в русской литературе.27
Книг ученых, учебных, и вообще дельных, в прошлом году вышло довольно много. Литература этого рода оказывает у нас видимые успехи, которые должны радовать патриотическое чувство русского. Причина этих успехов заключается сколько в усилиях правительства, которое всегда готово поощрять усилия частных лиц и само предпринимает издания летописей и всякого рода исторических памятников, -- столько же и в быстрых успехах образованности русского общества. В жизни все связано тесно: образованность ведет, за собою просвещение. Пока легкая изящная литература еще не укоренилась в обществе до того, чтоб войти в его привычки, сделаться его необходимого роскошью, -- она заменяет ему науку. Но когда она перестает быть исключительным достоянием немногих и становится потребностию толпы, -- люди избранные делаются требовательнее и разборчивее в изящных удовольствиях своего ума и, не оставляя их, стремятся в то же время и к более прочным, основательным потребностям ума -- к знанию, к науке. Таким образом, по мере того как высшие (нравственно) слои общества переходят от легкой литературы к науке, низшие от невежества и необразованности восходят к легкой литературе. Это круговая порука, и успехи легкой литературы -- ручательство успехов науки. Одно без другого быть не может. Просвещение, основанное на науке, не может быть уделом всех, даже уделом большинства; но образование, основанное на успехах легкой литературы, может и должно быть уделом всех, даже самых низших слоев общества, которые могут быть грамотны только тогда, когда им есть что читать. Вот почему нельзя не радоваться, видя, что у нас страсть к легкому чтению сделалась уже не роскошью, а насущною потребностью, которой едва в состоянии удовлетворять наши журналы, наполняемые романами и повестями. Эта страсть к легкому чтению -- признак распространившегося в обществе образования, которое, в свою очередь, свидетельствует о близких успехах просвещения, основанного на науке.