И восхищенный баринъ велитъ подносить отличившимся по стакану домашней водки или браги. Барыни стыдились заниматься работами; выѣзжали не иначе какъ съ большою свитою, рядились, танцовали важно минуэты, и подъ веселый часъ, иногда, послѣ ужина, на имянинномъ пиру, прекраcнaя пройдетъ и Русскую -- но тогда ужь и старики закричатъ: камаринскую!
Спрашиваю васъ: можно-ли все это заставить проговорить дѣйствующее лицо въ драмѣ или комедіи, или даже водевилѣ; а между тѣмъ не отличается-ли все это тонкою наблюдательностію, вѣрностію взгляда. оригинальностію выраженія, игривостію колорита? Теперь не хотите-ли отрывка въ другомъ родѣ -- выраженія чувствъ, откровеній, тайнъ человѣческаго сердца, поэтической теплоты выраженія? Читайте: вотъ дѣвушка -- сирота, получившая отъ природы душу живу, но лишенная ею того, безъ чего женщина не имѣетъ значенія женщины -- лишенная красоты и даже наказанная ею безобразіемъ; она живетъ въ княжескомъ домѣ; князь къ ней внимателенъ, княгиня ее любитъ, княжна, ея сверстница, почитаетъ ее своимъ другомъ и сестрою. Положеніе очень обыкновенное, очень простое; всякой можетъ на досугѣ выдумать тысячи такихъ положеній, но не многіе умѣютъ ими пользоваться, чтобы выказать a propos столько живыхъ задушевныхъ мыслей, согрѣтыхъ всѣмъ жаромъ чувства, всею поэзіею выраженія, какъ авторъ "Вечеровъ на Карповкѣ". Читайте --
Съ дѣтскихъ лѣтъ, едва еще научась понимать, она привыкла слышать отъ матери: Дурнушка моя, ты не красива, моя дурнушка; тебѣ нечего дѣлать въ свѣтѣ; ты будешь монахинею. Въ играхъ дѣвочка часто накидывала покрывало на лицо, представляя игуменью въ кругу также покрытыхъ подружекъ, и спрашивала мать свою: теперь не видно, что я дурна? Когда ласкали хорошенькихъ сверстницъ ея, оставляй безъ вниманія, безъ привѣтливаго слова дурнушку, она не огорчалась тѣмъ. сердце ея матери замѣняло для нея вселенную; въ немъ жила она царицею, что ей было до другихъ? оно окружало ее цѣлымъ міромъ волшебства материнской любви. Но ея не стало, доброй матери. Волшебная стѣна любви, отдѣлявшая отъ другихъ бѣдное дитя, рушилась; она осталась одна, и пустыня окружила ее. Все было чуждо ей, къ чему ни простирала она руки: все было холодно, какъ мраморъ, или сжималось съ чувствомъ непріязни, какъ чувствительная мимоза. Ей, которая привыкла жить любовію, какъ было ей существовать безъ необходимой стихіи въ мірѣ, гдѣ не свѣтилъ для нея ни одинъ лучъ ея? Въ домѣ князя З*** она нашла Софью, безпечную, веселую; Софья играла жизнію и не имѣла времени привязаться къ чему-нибудь сильно. Любовь -- религія сердца чтобъ укорениться, достигнуть своего развитія, какъ религія, требуетъ она нѣкотораго сосредоточиванія мысли, солидности. Легкомысленность сдуваетъ сѣмена ея, какъ весенній вѣтерокъ; разсѣянность разноситъ ихъ въ разныя стороны, какъ легкокрылыя ласточки неприкрытый рачительной рукою посѣвъ земледѣльца. Но дѣти сдружились, и Софья сдѣлалась идоломъ Маріи. Сиротку ласкала и княгиня, и князь. Но была-ли это любовь матери? Сравнивайте живительный лучъ южнаго солнца съ искусственнымъ жаромъ теплицы! Марія не смѣла объяснить разницы, но сердце ея чувствовало ей, и нерѣдко одинокая слеза катилась по блѣдной щекѣ дѣвочки; когда рука княгини ласкала розовое личико веселой Софьи, она стояла подлѣ тихо, молча, часто съ грустною улыбкою; но когда княгиня примѣтивъ ея, удѣляла ей поцѣлуй, или нѣсколько ласковыхъ словъ, грудь ея сжималась болѣе, и милый образъ матери леталъ въ неясныхъ чертахъ передъ нею. Но кому стала-бы она говорить о томъ? Кто захотѣлъ-бы дѣлить печаль бѣднаго дитяти? Чего недоставало Маріи? Она одѣта, какъ Софья, имѣетъ однихъ учителей, одни игры, чего ей надобно еще? Она возрастала, и потребность любви развивалась съ ея чувствомъ, потребность сочувствія, потребность согражданства; она требовала отъ общества свою часть вниманія его, она просила указать ей мѣсто въ кругу ей назначенномъ; по все было безмолвно, холодно вокругъ нея, и ни одинъ голосъ не откликался на призывъ ея. Бывала-ли она въ обществѣ, она видѣла, что всѣ искали подругъ ея, говорили съ ними, о чемъ? о вздорѣ. Онѣ улыбались, отвѣчали вздоромъ-же. Развѣ она не могла отвѣчать также? Почему-же не заводятъ съ нею разговора? Она любила музыку, литературу, изучала ихъ прилежно, часто за длиннымъ обѣдомъ, отвѣты ея, мало привычные въ устахъ молодой дѣвушки, заставляли сосѣда ея и послѣ стола, въ гостиной, продолжать начатый разговоръ. Прибѣгала рѣзвая красавица,-- Шиллерь и Муръ забывались; спрашивали новопришедшую о цѣнѣ ея шарфа, и Марія напрасно-бы желала возобновить прерванный разговоръ. Она танцовала недурно, несмотря на неловкость, и знала то, но это разумѣется само-собою; и на балѣ, справа, слѣва, она слышала около себя: M-lle me fera-t-elle l'honneur и пр. и пр., и веселыя подруги, иная въ вѣчной ссорѣ съ музыкой, другая живой контрастъ легкой бабочки, третья прекрасный мраморъ душою и тѣломъ -- и однако онѣ кружились въ вальсѣ, носились въ мазуркѣ -- а она? Она ждала знакомаго, перезнакомаго, какого-нибудь вѣчнаго гостя княгининыхъ залъ... Играла-ли она на фортопьянахъ,-- взоръ ея читалъ во взорѣ ея учителя, старичка: "Прелестно, любимица моя, доволенъ тобою!" Иногда даже тихая слеза удовольствія блистала на щекѣ добраго нѣмца и онъ, увлеченный прелестью игры своей любимицы, не думалъ отереть ее. А свѣтъ?-- Bravo! ma chere, vous faites des progrès, mais vraiement. Но извѣстно, что одно и то-же слово измѣняетъ смыслъ отъ звука голоса. Радъ видѣть васъ! говорятъ пріятелю, котораго ждали на вистъ; провинціялу, которому обѣщали мѣсто совѣтника въ палатѣ въ Симбирскѣ или Тамбовѣ; дѣвушкѣ, которую любятъ; старушкѣ, которой покровительства ищутъ; знакомцу, которому давно должны извѣстную сумму безъ векселя... Здѣсь vous faites des progrès значило: очень мило для ученицы, очень порядочно, учитесь: по-крайней-мѣрѣ, въ уединеніи, фортопьяны вамъ будутъ отрадою. Играла-ли Софья -- она была слабѣе въ музыкѣ; не разъ учитель стучалъ ногою отъ нетерпѣнія впродолженіи уроковъ; уходилъ изъ залы, когда въ обществѣ она начинала играть съ аккомпаниментомъ двухъ скрипокъ; но зала кипитъ восторгомъ! Софья скрываетъ румянецъ довольнаго самолюбія на груди восхищенной матери; отецъ пожимаетъ ей руку, со взоромъ, говорящимъ: вотъ талантъ!.. Пейзажи Маріи были только для картона; портреты Софьи -- въ нихъ видѣнъ быль тушь артиста безъ двумысленности! Да развѣ Софья была обижена природою? спросятъ меня. Почему-же ни въ чемъ не имѣла опа успѣховъ? -- Совсѣмъ нѣтъ; она выѣла прекраснѣйшія расположенія; но легкіе успѣхи балуютъ, увѣряютъ въ талантѣ, когда еще онъ только начинаетъ развертываться, свѣтская разсѣянность мало оставляетъ времени, и ктому-же, почему учителю не имѣть снисхожденія сдѣлать только тб, чего не дѣлаютъ по недосугу, что могутъ сдѣлать, когда только захотятъ?
Часто съ грустью возвращалась Марія въ свою комнату. Отчего-же эта несправедливость, это несчастіе? думала она; за что гонитъ ее судьба? За что отвергаетъ общество? Однажды, размышляя такимъ образомъ, она стояла передъ зеркаломъ, въ которомъ отражался стоявшій на противоположной стѣнѣ портретъ ея матери, съ задумчивымъ взоромъ, исполненнымъ любви и скорби. Неудовольствіе, досада, придавали непріятное выраженіе лицу Маріи; вдругъ ей показалось, что завѣса, скрывавшая протекшее, приподнялась внезапно передъ глазами ея; она стояла передъ матерью; ей послышался даже голосъ ея, говорившій: "Ты не для свѣта, дурнушка моя".-- Дурнушка?-- что это значило? Прекрасный образъ Софьи мелькнулъ въ воображеніи ея; зеркало представило сравненіе, она все поняла: она была дурна, сирота, не богата!
Ты не для свѣта! Эти слова не переставали отзываться въ душѣ ея. и воображеніе накинуло на все черный крепъ свой. Не вслушивался-ли кто въ тихій голосъ ея, и проходилъ не отвѣчая: то было отвращеніе къ дурнушкѣ. Разсказывали-ли подруги объ успѣхахъ въ обществѣ: это была насмѣшка надъ незамѣченнымъ существованіемъ ея. Смѣялнсь-ли надъ неловкостью другихъ: это были намеки на недостатки ея. Словомъ, все было въ заговорѣ противъ нея. Мысль о дурнотѣ лица ея преслѣдовала ее ежеминутно. Бѣдная дѣвушка! она не знала обольстительныхъ радостей молодости. Часто, когда подруги ея подбѣгали къ зеркалу, примѣривая новый нарядъ, или набрасывая, шутя, въ красивомъ безпорядкѣ, на голову платочекъ: она задумчиво отходила всторону: онѣ казались ей такъ хороши въ этой невинной забавѣ! А она?-- Если Софья рѣзвясь, окружала лице ея, какъ облакомъ, легкимъ газомъ, или обвивала золотымъ снуркомъ ея голову, она боялась взглянуть въ зеркало: мысль, что нарядъ выставляетъ дурноту ея, заставляла ее отворачиваться, или поспѣшно срывать уборъ. Никогда не видали, чтобъ она принимала одно изъ тѣхъ живописныхъ положеній, въ которыхъ женщины любятъ оставаться, какбы неумышленно, зная, что устремленный къ небу, или задумчиво блуждающій въ голубой дали, взоръ, полуоткрытый ротикъ, или небрежное наклоненіе головы, дѣлаютъ ихъ еще привлекательнѣе. Случалось-ли ей, дѣйствительно нечаянно, задумываться, роковая мысль какъ остріе кинжала, пробуждала ее, н лицо ея принимало свое обыкновенное безстрастное выраженіе. Иногда, гуляя въ рощѣ, или по цвѣтнику, когда веселая Софья вплетала въ волосы пучекъ ландышей или розу, Марія срывала цвѣтокъ, подносила руку и уже касалась ею густыхъ локоновъ, и вдругъ опускала ее на колѣна. Не для нея были обольщенія самолюбія! Она не знала наслажденія любоваться собою. О! женщины поймутъ, какъ много это значитъ! Но однѣ-ли женщины?
Въ домѣ князя живетъ Вельскій, молодой лѣкарь. Марія его любитъ, безъ всякой, даже тайной, надежды быть любимой имъ. Вдругъ опа замѣчаетъ, что онъ неравнодушенъ къ ея сіятельной подругѣ, которая съ своей стороны, изъ женскаго тщеславія, какъ будто оказываетъ ему вниманіе.
Маленькое кокетство ея (княжны) начинало безпокоить Марію, оно пробуждало въ душѣ ея что-то въ родѣ ревности. Кчему это? говорила она сама себѣ, Еслибы она любила его, я... я почитала-бы себя счастливою, видя ихъ счастіе; но этого нѣтъ; Софья его не любить. Холодный, равнодушный видъ Вельскаго, постоянно убѣгавшаго Софьи, равно какъ и жалобы княжны на его нечувствительность, успокоивали Марію. Но скоро она стала замѣчать, что Вельскій казался разсѣяннымъ при вечернихъ разговорахъ, часто отвѣчалъ не впопадъ, мрачно ходилъ но комнатѣ, и кресла подлѣ пялецъ оставались по цѣлымъ часамъ праздными. Иногда онъ останавливался въ дверяхъ залы, безмолвно слушая пѣніе Софьи, и вдругъ поспѣшно оставлялъ комнату и не возвращался болѣе во весь вечеръ. Только послѣ Марія видала, какъ онъ бѣгаетъ скорыми шагами но дальней аллеѣ сада или задумчиво сидитъ на берегу рѣки. Однажды, вечеромъ, услыхали въ комнатѣ Вельскаго звуки флейты, и на другой день онъ долженъ быль аккомпанировать Софьѣ. Она находила особенную прелесть въ игрѣ его, увѣряла, что никто такъ не аккомпанируетъ, какъ г-нъ Вельскій, и съ-тѣхъ-поръ прощайте, пріятные вечера! Правда, склонясь на пяльцы, Марія слушала съ упоеніемъ игру его; каждый звукъ, каждая пота отдавалась въ сердцѣ ея; но ревность шептала ей: Не для тебя играетъ онъ, не ты одушевляешь его! Есть необыкновенная прелесть для любящаго сердца въ голосѣ или игрѣ милаго; въ звукахъ слышится душа его; она какъ будто говорить ему, относится къ нему; оно угадываетъ чувствованія ея. Но если это чувство, это вдохновеніе, эта божественная игра для другой? что сравнится съ подобнымъ мученіемъ! Марія испытала его; она выпила, капля-по-каплѣ, всѣ страданія любви нераздѣляемой, неизвѣстной, каждую минуту трепещущей, чтобъ не измѣнить себѣ. Есть что-то унизительное въ любви безнадежной; но она рѣдко знакома женщинамъ, одареннымъ красотою. Чего не сдѣлало первое впечатлѣніе, произведенное ими, то довершаетъ самолюбіе мущины. Невзначай брошенный взглядъ говорить ему, что онъ можетъ быть любимымъ прекраснѣйшею женщиною, предметомъ желанія столь многихъ -- и онъ предается ей со всею пылкостію страсти. Но дурная? какая участь ждетъ ее, если проникнуть ея тайну?-- Сожалѣніе? О, самая взаимность показалась-бы слишкомъ дорого купленною за подобную цѣну! Нѣтъ, лучше навсегда похоронить въ душѣ и любовь и страданіе и мгновенныя надежды, повременамъ когда-то озарявшія душу Маріи. Не для нея счастіе взаимной любви; по-крайней-мѣрѣ, сожалѣніе не оскорбить сердца ея.
У Маріи есть другъ, Гутенгерцъ, старикъ нѣмецъ, рисовальный учитель, который проникнулъ въ сокровенную тайну ея сердца. Вотъ ея съ нимъ разговоръ, который показываетъ состояніе ея души.
Въ одинъ вечеръ она говорила Гутенгерцу: Такъ, другъ мой, онъ любить ее, нѣтъ болѣе сомнѣнія! Понимаете-ли вы положеніе души моей? Любить и не быть любимой -- ужасно, но это несчастіе, не возбуждающее отчаянія: любимый предмета кажется намъ столько превосходящимъ все твореніе, столько высшимъ всего, что мы любимъ его. не смѣя желать взаимности, любимъ, какъ божество, какъ дикій перуанецъ любилъ свое солнце: онъ не осмѣливался желать на себя одного привлечь лучи, животворящіе равно всю природу. Но видѣть, что существо, подобное мнѣ, заставляетъ трепетать сердце его, дѣлается властителемъ его участи; -- это сближаетъ насъ съ небомъ, о которомъ мы не смѣли мечтать. Мысль о божествѣ теряется; видишь только человѣка превосходнѣйшаго изъ всѣхъ; воображеніе рисуетъ участь, которая могла-бы быть моею... понимаете-ли вы, что значитъ тогда каждый взоръ, исполненный любви, брошенный имъ на счастливицу, каждое слово, каждое движеніе, весь этотъ гіероглифическій языкъ любви? А ревность? о, ревность искуснѣе всѣхъ Шамполіоновъ въ мірѣ!
Но очки ея не всегда вѣрны, Марія, остерегитесь, сказалъ Гутенгерцъ. Не одни цвѣтущіе луга, не однѣ зеленыя кущи, представляетъ путнику разгоряченная атмосфера аравійскихъ пустынь: fata morgaua береговъ Сициліи, страшныя скалы, темныя ущелія, ужасаютъ также взоръ его. Посмотрите, тамъ, назападѣ, эти разноцвѣтныя массы облаковъ: лучи уже скрывшагося свѣтила даютъ имъ различныя формы, ваше воображеніе придаетъ имъ опредѣленность: видишь то страшныхъ гигантовъ, то вереницы обитателей другаго міра, дружно играющихъ въ пространствѣ эѳира, то дымящіеся волканы. то пару бѣлыхъ лебедей! Прислушайтесь вечеромъ къ смѣшаннымъ звукамъ плещущей волны, вѣтра, играющаго въ листахъ, пли бури, воющей въ разсѣлинахъ,-- и вамъ послышатся, то стоны отчаянья тѣней подземныхъ, то сѣтованіе души, нисшедшей на землю, о милыхъ, здѣсь оставленныхъ, то тихіе отголоски незримыхъ арфъ серафимовъ; я говорю вашимъ-же языкомъ, Марія, повторяю слышанное отъ васъ-же: и эта разница происходитъ не отъ звуковъ, или облаковъ. Что они вблизи? Масса тумана, дыма, одинокая нота, отдѣльно взятая изъ стройнаго аккорда. Вѣрьте мнѣ, страсть могущественно правитъ воображеніемъ, а счастіе и несчастіе въ жизни чаще, чѣмъ вы думаете, зависитъ отъ его магическаго прутика.