-- Становится темно,-- сказалъ докторъ Литъ -- сойдемте въ домъ, я долженъ представить вамъ свою жену и дочь.
Слова его напомнили мнѣ женскіе голоса, шопотъ которыхъ я слышалъ около себя, когда ко мнѣ возвращалось сознаніе. Меня разбирало большое любопытство посмотрѣть, что за женщины были въ 2000 г., и я охотно согласился на это предложеніе. Комната, гдѣ мы застали жену и дочь моего хозяина, равно какъ и нея внутренность дома, была наполнена мягкимъ свѣтомъ, очевидно искусственнымъ, хотя я и не могъ открыть источника, откуда онъ распространялся. Миссисъ Литъ оказалась очень стройной и хорошо сохранившейся женщиной, по годамъ приблизительно ровесницей своему мужу; дочь же ея, въ первой цвѣтущей порѣ юности, представилась мнѣ самой красивой дѣвушкой, какую когда-либо мнѣ приходилось встрѣчать. Лицо ея было такъ же обворожительно, какъ и глубокіе голубые глаза.,-- нѣжный румянецъ и вполнѣ красивыя черты лица только способствовали ея общей привлекательности, но даже и безъ всего этого идеальная стройность ея фигуры поставила бы ее въ ряды красавицъ XIX вѣка. Женственная мягкость и нѣжность въ этомъ прелестномъ созданіи прекрасно сочетались съ здоровьемъ и избыткомъ жизненной силы, чего такъ часто не доставало дѣвушкамъ моего времени, съ которыми я только и могъ ее сравнивать. Затѣмъ совпаденіе неважное, въ сравненіи съ общею странностью моего положенія, но тѣмъ не менѣе поразительное, заключалось въ томъ, что ее также звали Юдиѳью.
Наступившій вечеръ былъ тоже, конечно, единственнымъ въ исторіи свѣтскихъ отношеній. Но было бы ошибкой предполагать, что наша бесѣда отличалась особенной натянутостью или неловкостью. Впрочемъ, по моему, въ этихъ, что называется, неестественныхъ обстоятельствахъ, въ смыслѣ ихъ необычайности, люди держатъ себя самымъ естественнымъ образомъ, безъ сомнѣнія, потому, что эти обстоятельства исключаютъ искусственность. Во всякомъ случаѣ, я знаю, что бесѣда моя въ этотъ вечеръ съ представителями другого вѣка и міра отличалась неподдѣльной искренностью и такою откровенностью, которая лишь изрѣдка дается послѣ долгаго знакомства. Тонкій тактъ моихъ собесѣдниковъ, безъ сомнѣнія, много способствовалъ этому. Само собой разумѣется, что разговоръ вертѣлся исключительно на странномъ фактѣ, въ силу котораго я находился среди нихъ, но они говорили объ этомъ съ такимъ искреннимъ интересомъ, что предметъ нашей бесѣды лишался той жуткой таинственности, которая иначе могла бы сдѣлать нашъ разговоръ слишкомъ тягостнымъ. Можно было подумать, что они привыкли вращаться въ кругу выходцевъ прошлаго столѣтія,-- столь великъ былъ ихъ тактъ.
Что касается меня самого, то я не запомню, чтобы когда либо дѣятельность моего ума была живѣе, бодрѣе, равно какъ и духовная воспріимчивость чувствительнѣе, нежели какъ въ этотъ вечеръ. Конечно, я не хочу этимъ сказать, что сознаніе моего удивительнаго положенія хотя бы на минуту вышло у меня изъ головы, но оно выражалось лишь въ лихорадочномъ возбужденіи, чѣмъ-то въ родѣ умственнаго опьяненія {Объясняя себѣ это настроеніе, не слѣдуетъ забывать, что, за исключеніемъ темы нашего разговора, во воемъ окружающемъ меня не было почти ничего такого, что наводило бы меня на мысль, о моемъ приключеніи. Въ своемъ сосѣдствѣ въ старомъ Бостонѣ, я могъ бы встрѣтить законы, чуждые мнѣ гораздо болѣе, нежели тотъ, въ которомъ я теперь находился. Разговоры бостонцевъ XX столѣтія и ихъ культурныхъ предковъ XIX вѣка различаются между собою менѣе даже, чѣмъ бесѣда послѣднихъ отъ разговора людей временъ Вашингтона и Франклина. Различіе же въ покроѣ одежды и мебели этихъ двухъ эпохъ не шло дальше тѣхъ измѣненій, которыя введены были модой въ теченіе одного поколѣнія.}.
Юдиѳь Литъ мало принимала участія въ разговорѣ; когда же мой взоръ, подъ вліяніемъ магнетизма ея красоты, не разъ останавливался на ея лицѣ, я видѣлъ, что глаза ея съ глубокимъ напряженіемъ, какъ бы очарованные, устремлялись на меня. Я, очевидно, возбуждалъ въ ней крайній интересъ, что было и не удивительно въ ней, какъ въ дѣвушкѣ съ большой фантазіей. Хотя я и предполагалъ, что главнымъ мотивомъ ея интереса было любопытство, тѣмъ не менѣе это производило на меня сильное впечатлѣніе, чего, конечно, не случилось бы, будь она менѣе красива.
Докторъ Литъ, какъ и дамы, повидимому, очень интересовался моимъ разсказомъ объ обстоятельствахъ, при которыхъ я заснулъ въ подземной комнатѣ. Каждый высказывалъ свои догадки, для объясненія того, какъ могли меня забыть въ ней. Слѣдующее предположеніе, на которомъ, наконецъ, всѣ мы сошлись, представлялось, по крайней мѣрѣ, болѣе вѣроятнымъ, хотя, конечно, никто не могъ знать, насколько оно истинно въ своихъ подробностяхъ. Слой пепла, найденный наверху комнаты, указывалъ на то, что домъ сгорѣлъ. Предположимъ, что пожаръ случился въ ту ночь, когда я заснулъ. Остается допуститъ еще одно, что Сойеръ погибъ во время пожара или вслѣдствіе какой-либо случайности, имѣвшей отношеніе къ этому пожару,-- остальное само собою является необходимымъ слѣдствіемъ случившагося. Никто, кромѣ него и доктора Пильсбери, не зналъ ни о существованіи этой комнаты, ни о томъ, что я тамъ находился. Докторъ Пильсбери, въ ту же ночь уѣхавшій въ Орлеанъ, по всей вѣроятности, ничего и не слыхалъ о пожарѣ. Друзья мои и знакомые, должно быть, рѣшили, что я погибъ въ пламени. Раскопки развалинъ, если онѣ не были произведены до самаго основанія, не могли открыть убѣжища въ стѣнахъ фундамента, сообщавшагося съ моей комнатой. Несомнѣнію, будь на этомъ мѣстѣ вскорѣ возведена новая постройка, подобныя раскопки оказались бы необходимыми, но смутныя времена и неблагопріятное положеніе мѣстности могли помѣшать новому сооруженію. Величина деревьевъ, растущихъ теперь на этой площади,-- замѣтилъ докторъ Литъ,-- указываетъ на то, что это мѣсто, по меньшей мѣрѣ, болѣе полстодѣтія оставалось незастроеннымъ.
ГЛАВА V.
Когда вечеромъ дамы ушли, и мы остались вдвоемъ съ докторомъ Литомъ, онъ спросилъ меня, намѣренъ ли я спать, присовокупивъ, что, въ случаѣ моего желанія, постель къ моимъ услугамъ. Если же я предпочту бодрствованіе, то для него ничего не можетъ быть пріятнѣе, какъ составить мнѣ компанію.
-- Я самъ поздняя птица -- замѣтилъ онъ,-- и безъ малѣйшей лести могу заявить, что болѣе интереснаго собесѣдника, тѣмъ вы -- трудно себѣ представить. Вѣдь не часто выпадаетъ случай бесѣдовать съ человѣкомъ девятнадцатаго столѣтія.
Весь вечеръ я съ нѣкоторымъ страхомъ ожидалъ времени, когда останусь на ночь, наединѣ съ самимъ собой. Въ кругу этихъ хотя и чуждыхъ, но столь любезныхъ ко мнѣ людей, ободряемый и поддерживаемый ихъ симпатіей ко мнѣ, я могъ еще сохранять мое умственное равновѣсіе. Но даже и тутъ, въ перерывахъ разговора у меня, какъ молнія, мелькалъ ужасъ моего страннаго положенія, который предстоялъ мнѣ въ перспективѣ, какъ только я буду лишенъ развлеченія. Я зналъ, что не засну въ эту ночь и увѣренъ, что не послужитъ доказательствомъ моей трусости откровенное заявленіе, что я боялся лежать безъ сна и размышлять. Когда, въ отвѣтъ на вопросъ моего хозяина, я чистосердечно признался ему въ этомъ, онъ возразилъ, что было бы странно, если бы я не чувствовалъ ничего подобнаго. Что же касается безсонницы, то мнѣ нечего безпокоиться,-- когда я захочу идти спать, онъ дастъ мнѣ пріемъ такого снадобья, которое навѣрное усыпитъ меня. На слѣдующее же утро я, безъ сомнѣнія, проснусь съ такимъ чувствомъ, какъ будто я и вѣкъ былъ гражданиномъ Новаго Свѣта.